Вот середь круга выходит девица. Рдеют пышные ланиты, высокой волной поднимается грудь, застенчиво поникли
темные очи, робеет чернобровая красавица, первая по Миршени невеста Марфуша, богатого скупщика Семена Парамонова дочь. Тихо двинулся хоровод, громкую песню запел он, и пошла Марфуша павой ходить, сама беленьким платочком помахивает. А молодцы и девицы дружно поют...
Неточные совпадения
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными
очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из
темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Совсем, бывало,
стемнеет, зелеными переливчатыми огоньками загорятся в сочной траве Ивановы червяки, и станут в тиши ночной раздаваться лесные голоса; то сова запищит, как ребенок, то дергач вдали затрещит, то в древесных ветвях птица впросонках завозится, а юный пустынник, не чуя ночного холода, в полном забытьи, стоит, долго стоит на одном месте, подняв голову и вперив
очи в высокое небо, чуть-чуть видное в просветах
темной листвы деревьев…
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных
очах,
темным мороком покрыло их.
— Смеет он! — хватаясь за ручку кресла, не своим голосом вскрикнул Марко Данилыч.
Потемнело суровое лицо, затряслись злобой губы, а из грозных
очей ровно каленые уголья посыпались. Сам задрожал, голова ходенем пошла.
Вернулся Тиунов сорокапятилетним человеком, с седыми вихрами на остром — дынею — черепе, с жиденькой седоватой бородкой на костлявом лице, точно в дыму копченном, — на этот раз его одинокое
темное око смотрело на людей не прячась, серьезно и задумчиво.
— Что ж Москва? — медленно говорит кривой, закатив
темное око свое под лоб. — Вот, скажем, на ногах у тебя опорки, рубаха — год не стирана, штаны едва стыд прикрывают, в брюхе — как в кармане — сор да крошки, а шапка была бы хорошая… скажем — бобровая шапка! Вот те и Москва!
Ходил по улицам Тиунов и, помахивая палочкой, ко всему прислушивался, нацеливаясь
темным оком то в одно, то в другое лицо, рассматривая всех, точно цыган лошадей на конской ярмарке.
Неточные совпадения
Когда же поворотился он, чтобы взглянуть на татарку, она стояла пред ним, подобно
темной гранитной статуе, вся закутанная в покрывало, и отблеск отдаленного зарева, вспыхнув, озарил только одни ее
очи, помутившиеся, как у мертвеца.
Все замолчали, подтянулись, прислушиваясь, глядя на
Оку, на
темную полосу моста, где две линии игрушечно маленьких людей размахивали тонкими руками и, срывая головы с своих плеч, играли ими, подкидывая вверх.
Вот она как-то пошевелила прозрачною головою своею: тихо светятся ее бледно-голубые
очи; волосы вьются и падают по плечам ее, будто светло-серый туман; губы бледно алеют, будто сквозь бело-прозрачное утреннее небо льется едва приметный алый свет зари; брови слабо
темнеют…
Иногда вдруг легкая усмешка трогала ее алые губки и какое-то радостное чувство подымало
темные ее брови, а иногда снова облако задумчивости опускало их на карие светлые
очи.
— Прощай, Левко! — говорила Ганна, задумчиво вперив
очи на
темный лес.