Неточные совпадения
И разговорились пленники с радушными хозяевами про
то, чего летом надо
ждать.
Поджидая дочку
и зная, что года через два, через три женихи станут свататься, Марко Данилыч весь дом переделал
и убрал его с невиданной в
том городке роскошью — хоть в самой Москве любому миллионщику такой дом завести.
—
Подождешь, успеешь! — сказал с досадой Марко Данилыч
и отвернулся от рабочих; но
те все трое в один голос смелее стали просить расчета.
До ночи просидела Таифа,
поджидая возврата Марка Данилыча. Еще хотелось ей поговорить с ним про тесное обстояние Манефиной обители. Знала, что чем больше поплачет,
тем больше возьмет. Но так
и ушла, не дождавшись обительского благодетеля.
— Нового ничего нет, — ответил Доронин. — Что вечор говорил,
то и седни скажу: буду
ждать письма от Меркулова.
— Долго-то
ждать неохота бы.
И то наши князь со княгиней стосковались совсем, — молвила, улыбаясь, Татьяна Андревна.
— Нет уж, лучше
подождем денька-то три, — молвил Никита Федорыч. — Дело ведь не убежит, а я меж
тем на Гребновской
и сам побываю.
— У Ермила Матвеича? Так, сударь, так, — промолвила мать Ираида. — А все ж нам обидно, что нас миновали. Сами посудите, сколько годов у нас приставали, а тут вдруг
и объехали… А что ж? Нешто
тот генерал скоро наедет? Тогда на Петров день матушка Манефа весточку из Питера получила, на днях бы
ждали его, да вот восемь недель прошло, а Бог нас миловал.
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот
и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого
и ждать не смей… Вот тебе
и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с
того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
Рад бы душой
подождать, не
то что до Макарья, а хоть
и год
и дольше
того, да самому, братец, хоть в петлю лезь…
Катеньку поместили в комнате возле Вареньки
и Дуни. Все вечера девушки втроем проводили в беседах, иной раз зайдет, бывало, к ним
и Марья Ивановна либо Варвара Петровна. А день весь почти девушки гуляли по́ саду либо просиживали в теплице; тогда из богадельни приходили к ним Василиса с Лукерьюшкой. Эти беседы совсем почти утвердили колебавшуюся Дуню в вере людей Божиих,
и снова стала она с нетерпеньем
ждать той ночи, когда примут ее во «святый блаженный круг верных праведных». Тоска, однако, ее не покидала.
Когда Дарья Сергевна воротилась домой, Марко Данилыч давно уж с постели встал. Сидел у окна, пристально глядя на дорогу, а сам все про Дунюшку думал. «Коль не бывала в Фатьянке, надо будет ехать в Луповицы. А
то, пожалуй, ее не дождешься
и до зимы.
И дернуло ж меня отпустить ее с Марьей Ивановной… Вот теперь
и жди да погоди».
— Нельзя мне
ждать, Патап Максимыч, — тихо промолвила Дарья Сергевна. — Рабочие расчетов требуют, а у меня всего-навсего тридцать рублей. Как можно дожидаться Дунюшки?..
И то работники бунт подняли, спасибо еще городничему — присмирил их.
Погруженная в раздумье, Дуня не чувствовала восторга, что каждый раз находил на нее на радениях. Сидит безмолвная, недвижимая, взоры у ней строгие, взгляд суровый. А меж
тем громче
и громче раздаются неистовые вопли, плач
и рыданья.
Ждут не дождутся на кругу пророчицы.
Ждут не дождутся Дуни. Все жаждут слышать из уст ее проречения… А она ровно мертвая. Склонила голову в изнеможенье, пребывая в строгом бесчувственном покое.
Через четыре года, в восемьсот тридцать шестом году, снова стали
ждать кончины мира, не одни праведные
ждали ее, но
и неверные, было о
том даже в книгах печатано.
Ждали и пришествия царя
тех чудовищ адской бездны, царя Аполлиона.
Мертвых будто бы воскрешали они, а
те, слышь, только прикидывались мертвыми, на небеса возносились
и с крыши падали; кто поумнее,
ждал облака, чтоб ехать на нем в горние селения, но облако не приходило,
и чудотворец возвещал, что в среде пришедших видеть вознесение его есть грешники, оттого не было
и чуда.
— Все помню, ничего не забыла, знаю
и то, что я больше не ваша, — сказала Дуня. — В мир хочу, хочу его отрад
и радостей. Я уж писала к тятеньке, чтоб он скорей приезжал за мной.
Жду не дождусь его.
Еще поговорил Егор Сергеич, рассказал про бакинские огни, про высокие горы, со снежными, никогда не таявшими вершинами; про моря Каспийское
и Черное. Рассказы его были занимательны. Дуня заслушалась их, но другие не
того ждали от араратского посланника.
Ждали они известий о
том, что было в последние годы за Кавказом, среди тамошних Божьих людей.
Боялся Николай Александрыч, чтоб они не наделали каких-нибудь новых бесчинств, по
той же причине не звали
и дьякона Мемнона, а юродивого Софронушку игумен Израиль опять не пустил, сердился на Луповицких за дыни да к
тому же напрасно две недели
ждал от них на солку огурчиков.
Тихо, бесшумно шла новая Дунина жизнь, хоть
и было ей тоскливо, хоть
и болела она душою от скучного одиночества. С нетерпеньем
ждала она
тех дней, когда заживет под одной кровлей с сердечным своим другом Аграфеной Петровной.
Не заставил себя
ждать Петр Степаныч, на десятый день, как назначила ему Аграфена Петровна, он, как снег на голову. Дуня была довольна его приездом, хоть ничем
того и не выказала. Но от Груни не укрылись ни ее радость, ни ее оживленье.
— Коли ты из заячьей породы, страховит да робок, лежи себе на полатях, разинь хайло-то, да
и жди, что богатство само тебе в рот прилетит. Про бесовские клады по всей здешней Палестине
и слыхом не слыхать, зато лежат иные,
и ни лысого беса к ним не приставлено. Взять
те клады легко, все едино что в полое рыбу ловить. Нужна только смелость да еще уменье.
Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы
ждала,
ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о
том; //
И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой
и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа
ждала… кого-нибудь,
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм
и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что
и в деревне скука
та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра
ждала его на страже, //
И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо
ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик
и педант, // Любил методу он из чувства, //
И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).