Неточные совпадения
Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты все тревожные думы, нет больше места подозреньям, исчезли мрачные мысли. В
восторге блаженства не могут наглядеться друг на друга, наговориться друг
с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело время. Половина третьего, пора на биржу ехать
с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
—
С первого взгляда похожи они на скачку, на пляску, на языческие хороводы, — ответила Варенька. — И если бы увидал язычник святое «радение» людей Божьих, непременно назвал бы его неистовым скаканьем, богопротивною пляской. Но это «радение» к Богу. Сказано: «Вселюся в них и похожду» — и вот когда вселится он в людей своих, тогда и ходит в них. Божьи люди в
восторге тогда пребывают, все забывают, землю покидают, в небесах пребывают.
Не часто «ходил в слове» Кирилло, зато грозно грехи обличал, громом гремел в исступленном
восторге, в ужас и трепет всех приводил, в иное же время ни
с кем почти не говаривал, редко кто слово от него слыхал.
— Девять чинов ангельских в небесном
восторге носятся кругами, а посреди их дух святой, — сказала Марья Ивановна. — Знаешь стихеру на Благовещенье: «
С небесных кругов слетел Гавриил»? Вот они те небесные круги. Такими же кругами и должны мы носиться пред Богом и прославлять его в «песнях новых». Увидишь, услышишь…
— Говорила, что в минуты священного
восторга сам Бог вселяется в людей и входит в них, по Писанию: «Вселюся в них и похожду»! —
с жаром продолжала Варенька.
Благодушно улыбался Марко Данилыч, глядя на воздаваемый ему почет. А больше всего тем был он счастлив, тем доволен, что подставил подножку Онисиму Самойлычу. «Лопнет
с досады пес смердящий! — в радостном
восторге думал Марко Данилыч. — Передернет его, как услышит он, что я весь караван скупил».
На всякий день и на всякий час ищет общенья
с божеством, стремится к исступленному душевному
восторгу, к тому, что у Божьих людей зовется «наитием».
Сказала и без чувств упала наземь. Подняли ее, положили на диванчик возле Дуни. Тяжело дышала Варенька. Из высоко и трепетно поднимавшейся груди исходили болезненные, жалобные стоны. Всю ее сводило и корчило в судорогах. Марья Ивановна бережно прикрыла ее покровцем. Но из других, бывших в сионской горнице, никто не встревожился ее припадком. Все были рады ему.
С набожным
восторгом говорили хлысты...
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было в ней
восторга; как ни упрашивали ее — не пошла на круг.
С тех пор и переменилась… Варенька говорила
с ней. Спроси ее.
— Да хоть бы новые язы́ки… Говорил я тебе про них, — сказал Егор Сергеич. — Приходят в
восторг неописанный, чувствуют наитие и пророчествуют. И когда говоришь новыми язы́ки, такое бывает в душе восхищение, что его ни
с чем и сравнить нельзя. На небесах тогда себя чувствуешь, в невозмутимом блаженстве, все земное забываешь. На себе испытал и могу поистине о том свидетельствовать.
Не увлекайся мирской суетой и помни всегда, что не в ней заключается полнота духа, праведное восхищение и душевный ни
с чем не сравнимый
восторг.
Неточные совпадения
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна
с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой
восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного
восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка
с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
Он схватил мою руку
с чувством, похожим на
восторг.
Я так живо изобразил мою нежность, мои беспокойства,
восторги; я в таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство
с княжной.
Теперь же состояние его походило на какой-то даже
восторг, и в то же время как будто все выпитое вино вновь, разом и
с удвоенною силой, бросилось ему в голову.