Неточные совпадения
Издревле та сторона
была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди
стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Медные деньги переливать тоже не
стать была гусарам, ходившим в мундирах службы ее императорского величества.
Долго крепились, да нечего делать — пришлось согрешить: лошадей
стали резать, конину
есть, тюленье мясо даже
ели…
Опасно
стало всем в одной кучке
быть, провалиться боялись…
Как можно
было поверить, что молодая бедная девушка не захотела
стать полноправной хозяйкой в доме такого богача?..
Если б в ней хоть единая капелька благородной крови
была,
стала бы разве она такие речи нести про свою благодетельницу?..
— На первый раз
будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось только почин положить, учить тебя
станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
«При старейших молчание, премудрейшим послушание…» А я намедни
стала было ее уговаривать маленько с пристрастием, про турлы́-мурлы́ молвила ей, а она мне язык высунула…
Рада
была Дуня подаркам, с самодовольством называла она себя «отроковицей» — значит,
стала теперь большая — и нежно ластилась то к отцу, то к Дарье Сергевне.
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи»
стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
И
были, и небылицы по целым вечерам
стала она рассказывать Марку Данилычу про девиц, обучавшихся в московских пансионах, и про тех, что дома у мастериц обучались.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли,
стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как
есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Решил я.
Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест
будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас чуть ли не крепче, чем родного отца.
— Так за чем дело
стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а я на том месте домик выстрою Дунюшке… До осени
поспеем и построить, и всем приукрасить его.
— Стряпущую-то, пожалуй, и не надо, — молвила Макрина, — кушанье
будет им от обители, из матушкиной кельи
станут приносить, а не то, если в угоду, с чапуринскими девицами
станет обедать и ужинать. Поваднее так-то
будет, они ж ей погодки, ровесницы — подругами
будут.
— Да вы, пожалуй, на чернецкую
стать обучите ее? — молвил Марко Данилыч. — Запугаете… Вон у нас мастерица
есть, Терентьиха: у той все турлы́-мурлы́, да антихрист, да вся супротивная сила.
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте
стало уж под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне
было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Шестнадцати лет еще не
было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой
стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то время толпа напирала, и прямо перед Дуней
стал высокий, чуть не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону,
стал у прилавка, где
были разложены екатеринбургские вещи.
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки
будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все
становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
Клики громче и громче. Сильней и сильней напирают рабочие на Марка Данилыча. Приказчик, конторщик, лоцман, водоливы, понурив головы, отошли в сторону. Смолокуров
был окружен шумевшей и галдевшей толпой. Рабочий, что первый завел речь о расчете, картуз надел и фертом подбоченился. Глядя́ на него, другой надел картуз, третий, четвертый — все… Иные
стали рукава засучивать.
— Василий Фадеич!
Будь отец родной, яви Божеску милость, научи дураков уму-разуму, присоветуй, как бы нам ладненько к хозяину-то?.. Смириться бы как?.. —
стали приставать рабочие, в ноги даже кланялись приказчику.
Зашумели рабочие, у кого много забрано денег, те кричат, что по два целковых
будет накладно, другие на том стоят, что можно и больше двух целковых приказчику дать, ежели
станет требовать.
Весело захохотали рабочие и, нахватав поленьев, принялись за работу. Дядя Архип
стал было их останавливать: что-де вы, лешие, убийства, что ли, хотите?
Смотрителю судоходства,
стало быть, не до просителей.
Не по себе
стало, наконец, Петру Степанычу, не может он придумать, что сталось с Марком Данилычем; всегда с ним
был он ласков и разговорчив, а тут ровно что на него накатило.
Не очень бы, казалось, занятен
был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь
стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она на отца.
— То-то вот и
есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда
станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
Был тут еще Веденеев Дмитрий Петрович, человек молодой, всего друго лето
стал вести дела по смерти родителя.
Читает Марко Данилыч: ждут в Петербург из Ливерпуля целых пять кораблей с американским хлопком, а перед концом навигации еще немалого привоза ожидают… «
Стало быть, и ситцы, и кумачи пойдут, и пряжу
станут красить у Баранова, только матерьялу подавай».
Муку молол на десятипоставной мельнице-крупчатке, что
была строена еще его родителем на реке на Иргизе, а просо шá
стал на пшено на двенадцати круподерках, что сам вкруг Сызрани поставил.
Только что заневестилась старшая, молодежь
стала на нее заглядываться,
стала она заглядываться и на младшую, а старые люди, любуясь на сестриц-красавиц, Зиновью Алексеичу говаривали: «Красен, братец, дочками — умей зятьев подобрать, а выбрать
будет из кого, свахи все пороги у тебя обобьют».
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый день
стал возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не
будет.
Но Татьяна Андревна и тут, не давая прямого ответа, обычные речи говаривала: «Наш товар не продажный, еще не
поспел; не порогом мы вам поперек
стали, по другим семьям
есть товары получше нашего».
И родных своих по скорости чуждаться
стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что
будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Великим постом Доронины
стали домой сряжаться, а Никите Федорычу надо
было в Астрахань ехать на ватаги; тут он решился намекнуть Татьяне Андревне, что Лизавета Зиновьевна крепко ему полюбилась…
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не
было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не
стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, —
стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не
было, а вдруг
стало по двадцати тысяч.
— Самой-то не
было дома, в Шарпан соборовать ездила. Выкрали без нее… — ответил Самоквасов. — И теперь за какой срам
стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да еще и венчалась-то в великороссийской! Со стыда да с горя слегла даже, заверяет Таифа.
— Да могло ль прийти в голову, что вы эдак деньгами швырять
станете? Ведь за все зá это на плохой конец ста полтора либо два надо
было заплатить!.. Ежели б мы с Зиновеем Алексеичем знали это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не
стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то
есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним
будешь.
— Хватим по одной, разогреемся, свеженько от воды-то
стало!.. А вы, Дмитрий Петрович, вы, сударь Петр Степаныч. Без вас и
пить не
станем, принимайтесь за рюмочки.
«
Стану,
стану молиться… — думает Дуня. — Но что ж это
будет?.. Как это
будет?.. Бедная, бедная я…»
Стали высказывать матерям свое участье и другие гости: здоровенный, ростом в косую сажень, непомерной силищи, Яков Панкратьич Столетов, туляк, приехавший с самоварами, подсвечниками, паникадилами и другим скобяным товаром; приземистый, худенький, седой старичок из Коломны Петр Андреяныч Сушилин — восемь барж с хлебом у него на Софроновской
было, и толстый казанский купчина с длинной, широкой, во всю богатырскую грудь, седой бородой, оптовый торговец сафьяном Дмитрий Иваныч Насекин.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего
была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке,
стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
В пропитанном жиром нанковом длиннополом сюртуке, с сережкой в ухе, с грязным бумажным платком на шее,
стало быть, не ихнего поля ягода, не ихнего согласу, по всем приметам, никонианец.
—
Стало, все и
будет по-хорошему, — молвил Марко Данилыч. — На Бога, матушка, поло́жишься, так не обложишься. Господь-от ведь все к лучшему строит,
стало быть, плакать да убиваться вам тут еще нечего. Может, еще лучше
будет вам.
—
Стало быть, матушка Манефа теперь успокоилась? Не убивается, как давеча говорила мать Таифа? — мало погодя, спросил Самоквасов.
— Как же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея. — Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это
было, когда матушка в отлучке находилась, да ведь
станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка-то у нее.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином
стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что
будет злою женой, неугодливой.