Неточные совпадения
— Родитель помер в одночасье!..
Брат в море потонул!.. Она, в таких молодых годах, померла!.. Господи! Ты, по Писанию, мстишь до седьмого колена!.. Но ты ведь, Господи, и милостив!.. Излей на меня всю ярость
свою, но Дуню мою сохрани, Дуню помилуй!..
Унялась толпа, последним горлопанам, что не хотели уняться, от
своей же
братьи досталось вдоволь и взрыльников, и подзатыльников. Стихли.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести
свое извозчик. — А ежели нашему
брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в том только и заключается.
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок
свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь,
брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— По нынешним обстоятельствам нашему
брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век
свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
И родных
своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью,
брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным
братьям да сестрам всегдашняя пособница.
С радостным чувством поздравил Веденеев невесту, сказал ей, что теперь они будто
свои, ежели Никита Федорыч ему за
брата, так она будет ему за сестру. И, взяв невестину руку, крепко поцеловал ее.
Теперича для нашего
брата купца времена подошли хорошие: господа, почитай, все до единого поистратились, кармашки-то у них поизорвались, деньжонкам не вод, — нам, значит, и можно
свой интерес соблюдать.
— Хоша и силком, а уж стащу друга поужинать, — говорил он. — Сердись, не сердись, по мне,
брат, все едино… А на
своем уж беспременно поставлю!.. Как это можно без ужина?.. Помилуйте!
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на
своем Морковников. — Ты продавец, я покупатель, — без того нельзя, чтобы не угоститься… я тебя угощаю… И перечить ты мне не моги, не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему
брату, русскому человеку, они не под стать… я угощаю — перечить мне не моги… Ну, поцелуй меня, душа ты моя Никита Федорыч, да пойдем скорей. Больно уж я возлюбил тебя.
— Сам-от нет, сам, слышь, и день и ночь за работой, и хозяйка не ходит, от дому-то ей отлучаться нельзя. Опять же Христа ради сбирать ей и зазорно —
братá она из хорошего дома,
свои капиталы в девках имела, сродники, слышь, обобрали ее дочиста… А большеньки ребятки, говорили бабенки, каждый, слышь, день ходят побираться.
Тут же положил он крепкий завет в обновленном
своем сердце: жить с
братом и с его семьей за едино, что есть — вместе, чего нет — пополам.
— Денисова Андрея Иоанновича, из его надгробного слова над Исакием Лексинским, — молвил Чубалов. — Ученейший был муж Андрей Иоаннович. Человек твердого духа и дивной памяти, купно с
братом своим, Симеоном, риторским красноречием сияли, яко светила, и всех удивляли…
Распаляем бесами, искони века сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать лет правления в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с
братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти
своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить не отваживался…
Все еще волновали Смолокурова привезенные Корнеем вести. Пленный
брат из ума не выходил, а любовь к дочери и жадность к деньгам не позволяли решиться на выкуп. А тут еще Дарья Сергевна со
своими опасеньями.
— Не давала б я, Николаюшка, великого и страшного заручения, не ставила б за чужую душу в залог
свою душу, ежели б не знала Дунюшки, — в исступленье, диким, дрожащим голосом сказала
брату Марья Ивановна.
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему? Какой он тебе дядя? Внучатным
братом твоей матери доводился. И родства-то между вас никакого нет, хоть попа спроси, и он то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков, одна сама, как перстик, — вот что… Как же может он насильно держать тебя на работе?
Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
— Должна забыть отца и мать,
братьев, сестер, весь род
свой и племя.
— Дураком родился, дураком и помрешь, — грозно вскрикнул Марко Данилыч и плюнул чуть не в самого Белянкина. — Что ж, с каждым из вас к маклеру мне ездить?.. Вашего
брата цела орава — одним днем со всеми не управишься… Ведь вот какие в вас душонки-то сидят. Им делаешь добро, рубль на рубль представляешь, а они: «Векселек!..» Честно, по-твоему, благородно?.. Давай бумаги да чернил, расписку напишу, а ты по ней хоть сейчас товаром получай. Яви приказчику на караване и бери с Богом
свою долю.
У нее в других губерниях находятся большие и хорошие вотчины, а приезжает сюда в нарочитое токмо время и тогда проживает в большом доме у
своих двоюродных
братьев…
Егорушку увезли неизвестно куда, дом
братьев описали и отчасти запечатали, я отпросилась в
свое именье и дорогой узнала, что Полифем и туда простер ужасную
свою руку.
Аксинья Захаровна ненавидела
брата, когда проводил он беспутную жизнь, проклинала его всякими клятвами, называла кровным врагом
своим и в разговорах с мужем нередко желала Никифору сгибнуть где-нибудь под оврагом.
Отцу тоже ничего не дает, забыл хлеб-соль родительскую, забыл родимый дом и
брата, забыл и сестер — всю
свою семью.
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати,
братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом
свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью
брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо
свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
С
своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С детьми всех возрастов, считая // От тридцати до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой
брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
— «Ну,
брат, Илья Парамоныч, приходи ко мне поглядеть рысака: в обгон с твоим пойдет, да и
своего заложи в беговые; попробуем».