Неточные совпадения
— Да чтой-то
ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего
ты взяла такие слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно сказала ей на то Дарья Сергевна. — Что
тебе за дело? Кто
просит твоих советов да поучений?
— Своего, заслуженного
просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на
тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
— Нечего нам у
тебя проживаться. Расчет подавай!
Просили,
просили приказчика, четвертый день прошел, а рассчитывать нас не рассчитывает… Так сам рассчитай —
ты хозяин, дело твое…
— Брательники
просили, ты-де всех речистей, потому-де самому
ты и зачинай. С общего, значит, совета всей артели мы с Карпом да с Софронкой пошли. Что ж, ведь я, кажись, говорил с ним по-хорошему?
Сто рублев
тебе, чернохвостнице, дал, честью
просил, чтоб и на нынешний год побольше барыша вымолили…
— Да что это
ты, батько, сердитый какой? — возвысила голос Таифа. — Не к
тебе приехали, а к хозяину,
тебя честью
просим.
— А вот и икорка с балычком, вот и водочка целительная, — сказал Василий Петрович. — Милости
просим, Никита Федорыч. Не обессудьте на угощенье — не домашнее дело, что хозяин дал, то и Бог послал. А
ты, любезный, постой-погоди, — прибавил он, обращаясь к любимовцу.
— Дела завтра… Или нет — послезавтра…
Просить буду, в землю поклонюсь, ручки, ножки у
тебя расцелую!..
Ты ведь друг, так смотри же выручай меня… Выручай, Никита Сокровенный!.. Вся надежда на
тебя.
— Потому и
прошу, — ответил Морковников. — А
тебе еще на три дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и
ты не обидь меня. Всего бы лучше сейчас же по рукам из двух рублей сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с
тобой дело в шляпе…
— О том
просить хотел
тебя, Ермило Матвеич, — сделай милость, пусти не на долгое время, — сказал Петр Степаныч.
— Милости
просим, милости
просим! Хоть всю осень гости́, хоть зимы прихвати — будем радехоньки, — говорил Сурмин вылезавшему из тележки Самоквасову. — Андрей, — обратился он к старшему сыну, — вели своей хозяйке светелку для гостя прибрать, а Наталье молви, самовар бы ставила да чай в мастерской собрала бы. Милости
просим, Петр Степаныч, пожалуйте, ваше степенство, а
ты, Сережа, тащи в светелку чемодан, — приказывал другому сыну Ермило Матвеич.
— Ради
тебя, ради твоей же пользы
прошу и молю я
тебя, — говорила игуменья. — Помнишь ли тогда на Тихвинскую, как воротились вы с богомолья из Китежа, о том же я с
тобой беседовала? Что
ты сказала в ту пору? Помнишь?..
— Скажи, Богом
тебя прошу… Полюбила кого?.. — продолжала Манефа.
— За мной оставь, Герасим Силыч, пожалуйста за мной, — стал он
просить Чубалова. — А ежели другому уступишь, и знать
тебя не хочу, и на глаза тогда мне не кажись… Слышишь?
—
Проси и
ты, Дуня,
проси, голубка! — дрожащим голосом говорил Марко Данилыч. — Дарья Сергевна, вы-то что же не
просите?
Мы всегда желаем быть в избрáнном стаде,
Ты наш учитель,
ты наш попечитель,
Просим милости богатой у
тебя, владыки,
И всегда ходить желаем под твоим покровом,
Ты нас, батюшка, питаешь и всем оделяешь,
В наших ско́рбях и печалях сам нас подкрепляешь,
Тебе слава и держава в пречистые руки».
— Если можно, Богом
тебя прошу, Варенька, спой какую-нибудь новую песню, —
просила Дуня, крепко сжимая Вареньку в объятьях.
— Отправляйся же. Покров Божий над
тобою!.. Молви конюху Панкратью, заложил бы
тебе рыженькую в таратайку… Спеши, пожалуйста, Пахомушка. Завтра к вечеру жду
тебя. А о Софронушке не от меня
проси, Марья Ивановна, мол, приехала и очень, дескать, желает повидать его. Ее там уважают больше, чем нас с братом; для нее отпустят наверно…
— Садись же, сделай милость, Василий Фадеич, — настаивал Патап Максимыч, — а то ведь придется и мне на ногах перед
тобой стоять, а я с дороги-то приустал, старые ходуны спокоя
просят.
А то было и к Марье Ивановне и к
тебе батюшка Патап Максимыч письма с эстафетой послал,
прося, чтобы везли
тебя скорее, успеть бы
тебе увидать родителя в живых и последнее благословение его получить.
— Груня, Богом
тебя прошу, не поминай! — вскрикнула Дуня. — Что
тебе за охота?
Извещали меня о внезапной болезни Марка Данилыча и
просили сейчас же
тебя привезти, чтоб отца в живых
ты застала.
— Его-то знаешь, — подхватила Аграфена Петровна. — И то знаешь, что он по
тебе без ума. Сам он мне о том сказывал и
просил меня поговорить с
тобой насчет этого… Сам не смеет. Прежде был отважный, удáлой, а теперь тише забитого ребенка.
—
Проси же его,
проси скорее, — сказал Чапурин, — а я и сам отпишу, чтоб он для
тебя постарался.
— То хотел я сказать про него и о том
тебя просить: не вводи
ты его во грех и напасть. Дай
ты ему какое-нибудь дело, — молящим голосом сказал Никифор Захарыч.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь,
попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы
тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «
Прошу покорнейше садиться!»
— Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу… Он
тебе кланяется, сестра также. Рекомендую
тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий.
Прошу полюбить его так же, как и меня.
— Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно,
прошу у
тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять
тебе напомнить, что от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а
ты не должна. Один кто-нибудь. Если же
ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю
тебя сестрой считать.
— Значит, от убытка бог избавил: на прошлой неделе ужасно
просил меня, чтобы как-нибудь
тебе, Порфирий, отрекомендоваться, а вы и без меня снюхались… Где у
тебя табак?