Неточные совпадения
А мордовски старики, от белого царя казну получивши,
после моляна судили-рядили:
что бы белому царю дать,
что б великому государю в дар от мордвы послать.
Редкий творческий дар имела она — иной раз такое выдумает,
что после сама надивиться не может.
А это вот скажу:
после таких сплеток я бы такую смотницу не то
что в дом, к дому-то близко бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая,
что значит на честных девиц сплетки плести…
—
Что ты,
что ты, сударыня!.. Окстись! Опомнись! — вскликнула громко Анисья Терентьевна. — Как возможно только помыслить преставлять старину?..
После того скажешь, пожалуй: «Не все ль де едино,
что в два,
что в три перста креститься!..»
Жаль было расставаться ей с воспитанницей, в которую положила всю душу свою, но нестерпимо было и оставаться в доме Смолокурова,
после того как узнала она,
что про нее «в трубы трубят».
— Да
после Макарья — в сентябре,
что ли, — ответил Марко Данилыч.
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку. Только вот
что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни,
что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас
после такого приволья не покажется.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу,
что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов,
что он,
после того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал,
что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
— Мало ль
что пристают! А тебе б их не слушать. Дай им, чертям, поблажку,
после не справишься с ними… Заборы-то записаны?
— Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить? — так
после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощекий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали, на всех караванах первый силач. — Не простые орехи, грецкие стану сшибать.
Что расшибу, то мое, а который не разобью, за то получаю по плюхе — хошь ладонью, хошь всем кулаком.
А вы, сударь Петр Степаныч, к стариковским-то речам прислушайтесь, да ежели вздумаете
что затевать, с бывалыми людьми посоветуйтесь — не пришлось бы
после плакать, как вот теперь Меркулову…
— Опять же и то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только
что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же
после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
— А когда придут? Скажи, коли с Богом беседовал, — с досады мотнув головой, отрезал Орошин. — По нашему простому человечьему разуменью, разве
что после Рождества Богородицы придут мои баржи на Гребновскую, значит, когда уже квартальные с ярманки народ сгонят…
— По нынешним обстоятельствам нашему брату
чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то,
что после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
— Нынешняя коммерция не то,
что в старые годы, Татьяна Андревна, — прибавил Никита Федорыч, обтираясь салфеткой
после закуски.
И родных своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло
после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая,
что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Да
что ж
после этого будет?
Что ж
после этого будет значить вексель?
— Вот еще
что! — хмуря лоб, усмехнулся Смолокуров. — Значит,
после этого векселю и веры нет никакой?
—
Что ж из того,
что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь,
после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь,
что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. —
Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе
чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых,
что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же
после над тобой будут смеяться.
После ухи появились на ковре бутылки с разными винами и блюдо с толстыми звеньями заливной осетрины. Рыба прекрасная, заготовка еще лучше, по всему видно,
что от Никиты Егорова.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз
после лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а
после обеда где-нибудь за околицей до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только
что созревшие орехи.
— Плохо, благодетель, оченно даже плохо! — пригорюнясь, жалобно ответила мать Таифа. — У всех нас горе, а у ней вдвое… Слышали, может, про неприятности,
что после вашего посещения у нас случились?
—
Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? —
после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то
что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то
посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как
после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала,
что будет злою женой, неугодливой.
Плакалась Таифа на грозящие беды, жалобилась на тяжкое обстояние и, зная,
что собеседницы из избы сору не вынесут, принялась рассказывать, как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться
после выгонки.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке,
что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я,
что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила.
После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как
после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На
что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она,
что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне,
что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
— Ин вот как сделаем, — решила Аграфена Петровна. — Теперь я у вас посижу немножко, а потом на часок домой съезжу, погляжу,
что мои птенчики поделывают, да к обеду и ворочусь. А
после уж не держите, пожалуйста. Право, нельзя.
—
Что ж
после? — спросила Аграфена Петровна.
Оно правда, Петру Степанычу
после дедушки наследство хорошее досталось, и ежели у него с дядей раздел на ладах повершится, будет он с хорошим достатком, ну, а насчет Веденеева не знаю,
что вам сказать…
Дня через четыре
после отправки тех эстафет, рано поутру, только
что успел Марко Данилыч протереть заспанные очи и помолиться по лестовке, крадучись, ровно кошка, робкими стопами вошел к нему Василий Фадеев. Помолясь Богу и отдав низкий поклон хозяину, осторожно развязал он бумажный платок и подал письмо.
Та ее догадка,
что пришла на ум
после Наташиной выходки против Смолокурова, с каждым днем казалась сбыточнее.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина,
что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему
после васильсурской ботвиньи.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам Господь указал человеку четырежды во дню пищу вкушать и питие принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь,
после того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти не годится. Мы вот
что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе, не стану говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
Только
что приехал к невесте
после долгой разлуки…
После, долго
после того, как Брайтон подарил ему эти часы, один магистр-протопоп сказал ему,
что писано на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос»,
что в этой надписи таится великий смысл и
что по-русски она значит: «до скончания века», а треугольник с кольцом — знак масонов…
Так же точно и
после смерти — тогда ведь все равно,
что день,
что тысяча, миллион лет.
— И вовсе не пьян. И нисколько даже не выпивши…
После скажу,
после… Дай только слово,
что исполнишь просьбу… Эх, Никита Сокровенный!.. Такое дело, такое… Ну да пока помолчим… А теперь покончим бутылочку.
— Как?..
После того,
что он хотел нас обмануть?..
После того, как вздумал меня обобрать кругом?..
— Нет, так нельзя…
После… — немножко заминаясь в речах, говорил Дмитрий Петрович. — Ужо как-нибудь… Вечерком,
что ли, когда от невесты воротишься… Ты ведь к ней на весь день?..
Таково вышло первое свиданье
после долгой разлуки… И Бог знает,
чем бы оно кончилось, если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
После завтрака Татьяна Андревна, догадавшись по говору материнского сердца,
что меж женихом и невестой проскочило что-то неладное, приказала Наташе что-то по хозяйству и сама вышла, сказав мужу,
что надо с ним о чем-то неотложном посоветоваться, остался Меркулов с Лизой один на один. Уйти нельзя, молчать тоже нельзя. «Дай расспрошу», — подумал он и повел речь издалека.
—
Что матушка Манефа? —
после недолгого молчанья, смотря в окно на ее обитель, спросил Петр Степаныч. — Слышал я,
что все хворает.
Обителью целый год правила, да и сбежала с игуменства, а
после того дошли слухи,
что повенчалась.
Да уж
после, дней этак через пяток, узнаем,
что это дело архиерейский посланник состряпал, а потом слышим,
что сам невестин родитель ту свадьбу устроил.
Тотчас
после обеда Самоквасов спешно собрался в обитель Бояркиных. Там за отлучкой Таисеи правила казначея мать Ираида. Обрадовалась она и с тем вместе изумилась неожиданному появленью Самоквасова. Узнавши,
что остановился он у иконника, начала пенять ему...
У нас в скиту так полагали, да и сама матушка Манефа так думала,
что, когда скончалась бы Марья Гавриловна, все бы,
что после нее ни осталось — пошло в обитель.