Неточные совпадения
И потому еще,
может быть, любят чужеродцы родные леса, что в старину, не имея ни городов, ни крепостей, долго в недоступных дебрях отстаивали они свою волюшку, сперва от татар, потом от русских людей…
Силен, могуч, властен и грозен
был царь Иван Васильевич, а медвежатников извести не
мог — изводил их саксонский король, а вконец погубило заведенное недавно общество покровительства всяким животным, опричь человека.
Много разного вздору говорено
было, а истинной правды никто допытаться не
мог.
— Матерью Дуне
буду я, — сказала она. — Бога создателя ставлю тебе во свидетели, что, сколько
смогу, заменю ей тебя… Но замуж никогда не посягну — земной жених до дня воскресенья в пучине морской почивает, небесный царит над вселенной… Третьего нет и не
будет.
Потому Красноглазихе в старообрядских домах и
было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры» и уверяла, что только по своему благородству не
может открыто войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться не
могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что знаю, все передам Дунюшке, только этого
будет ей мало… Она же девочка острая, разумная, не по годам понятливая — через год либо через полтора сама
будет знать все, что знаю я, — тогда-то что ж у нас
будет?
Клятву дала я Оленушке Петровне, на смертном одре ее, обещалась ей заместо матери Дунюшке
быть — и то обещанье, перед Творцом Создателем данное, сколько Господь
мочи дает, исполняю…
— Не говорите… — с горячностью сказала Дарья Сергевна. —
Может, и теперь уж не знай чего на меня ни плетут!.. А тогда что
будет? Пожалейте хоть маленько и меня, Марко Данилыч.
— Уж не знаю, как сделать это, Марко Данилыч, ума не приложу, благодетель, не придумаю, — отвечала на то хитрая Макрина. — Отписать разве матушке, чтобы к осени нову стаю келий поставила…
Будет ли ее на то согласие, сказать не
могу, не знаю.
Потому, знаете, живем на виду, от недобрых людей клеветы
могут пойти по́ миру — говядину, дескать,
едят у Манефиных, скоромничают.
Там у Дуни
были девицы-ровесницы, там умная, добрая, приветливая Марья Гавриловна, ласковая Манефа, инокини, белицы, все надышаться не
могли на Дунюшку, все на руках ее носили.
— Садитесь-ка к столику, Дарья Сергевна, да чайку плесните дорогому гостю. Подвинь-ка, Дунюшка, крендельки-то сюда и баранки сюда же. Аль,
может быть, московского калача желаете? — ласково говорил Смолокуров, усаживая Петра Степаныча.
— Должно
быть! — передразнил приказчика Марко Данилыч. — Все должен знать, что у тебя в караване. И как
мог ты допустить на баржах псов разводить?.. А?.. Рыбу крали да кормили?.. Где водолив?
Не по себе стало, наконец, Петру Степанычу, не
может он придумать, что сталось с Марком Данилычем; всегда с ним
был он ласков и разговорчив, а тут ровно что на него накатило.
— Какое же в новом тарифе
может быть касательство до тюленьего жира? Не из чужих краев его везут; свое добро, российское.
— Какое же касательство
может быть Китаю до сундучников? — с удивленьем и почти с недоверьем спросил Зиновий Алексеич. — Пущай бы их там себе воевали на здоровье, нам-то какое тут дело?
— Как тебе сказать?.. — молвил Марко Данилыч. — Бывает, и курица петухом
поет, бывает, и свинья кашлит.
Может, чудом каким и найдет покупателей… Только навряд… Да у тебя векселя, что ли, на него
есть?
— То-то, солдатик. А ты
будь пооглядчивей да поопасливей… — внушительно сказал приказчику Марко Данилыч. — Не ровен час —
могут неприятности последовать. Больно-то много слепых не набирай.
Кадуцеи с дверей и с окон сняли,
может быть потому, что губернатору торговать не полагается.
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил ни слова Седову. Простой
был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не
был, но, обожая свою Дуню, не
мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто скажи такие слова,
быть бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не
было у него по делам родного, кровного помощника, на кого бы он
мог, как на самого себя, во всем положиться.
По образу жизни родителей Лиза с Наташей
были удалены от сообщества мещанских девушек, потому и не
могли перенять от них вычурных приемов, приторных улыбок и не совсем нравственных забав, что столь обычны в среде молодых горожанок низшего слоя.
— Ох, грехи, грехи! — глубоко вздыхая, молвил поп и, зная, что упрямого Федора Меркулыча в семи ступах не утолчешь, да притом рассчитывая и на благостыню, какой,
может быть, еще сроду не видывал, назначил день свадьбы.
— Да
могло ль прийти в голову, что вы эдак деньгами швырять станете? Ведь за все зá это на плохой конец ста полтора либо два надо
было заплатить!.. Ежели б мы с Зиновеем Алексеичем знали это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
А девицы расшутились, красные развеселились —
может быть, от волжского кваску.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности
мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не
было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда
будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч.
Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
И долго, чуть не до самого свету, советовался он с Татьяной Андревной, рассказав ей, что говорил ему Марко Данилыч. Придумать оба не
могли, что бы это значило, и не давали веры тому, что сказано
было про Веденеева. Обоим Дорониным Дмитрий Петрович очень понравился. Татьяна Андревна находила в нем много сходства с милым, любезным Никитушкой.
Ведь каждая, почесть, сызмальства живет в обители, иная,
может быть, лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то у ней примерли, а которые вновь народились, те все одно что чужие.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком разе нельзя. А ежели у вас какая
есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело
можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Стало, все и
будет по-хорошему, — молвил Марко Данилыч. — На Бога, матушка, поло́жишься, так не обложишься. Господь-от ведь все к лучшему строит, стало
быть, плакать да убиваться вам тут еще нечего.
Может, еще лучше
будет вам.
— Не
может того
быть, матушка, — решительно сказал Марко Данилыч. — В жизнь не поверю…
— Понять-то понял, а все-таки придумать не
могу, что за надобность Патапу Максимычу
была уходом дочернюю свадьбу играть, — молвил Самоквасов.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем
мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не
было ни одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад
был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное
было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
— Чего тут не понять? Не хитрость какая! — с усмешкою молвил Корней. — На кривых, значит, надобно его объехать? Это мы
можем. Володеров-от при чем же тут
будет?
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся. И никто с нами ничего не
может сделать, потому что мы артель, мир то
есть означаем. Ты понимай, что такое мир означает! — изо всей
мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
Совсем к отвалу баржи
были готовы, как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и
есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться не
может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
«Что-нибудь да не так, — думает он, —
может, какой охотник до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу, узнав, что у него от меня
есть доверенность, а он в рыбном деле слепой человек».
— Какие-нибудь особенные дела у них
есть, — сказал Володеров. —
Может статься, Корней знает что-нибудь такое, от чего Марку Данилычу не расчет не уважить его.
— Не
может быть, чтоб по рублю!.. Никак этого не
может быть!.. Что-нибудь да не так… Или ошибка, иль уж не знаю что.
— А то
могу доложить вашей милости, что по нонешнему году этот товар самый что ни на
есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям с самим сатаной, — отвечал Корней.
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью, дел у него в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался ехать и там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает…
Может быть, приехал!.. Эх, как бы он у Макарья
был».
Когда это чудище сверкнуло кроваво-огненными глазами, оно,
может быть, ударило об наш пароход и затопило его.
Расправившись с телячьими ножками, попович куда-то скрылся, должно
быть, на боковую отправился; а
может быть, писать обличительную статью насчет пароходных телячьих ножек.
На часах
был треугольник из голубой эмали, в нем круг, по ободку какая-то надпись; сначала он ее не
мог разобрать.
Ну, теперь Митенька скоро воротится,
может быть, и от Дорониных пришлют,
может быть, сам Зиновий Алексеич приедет…
— Как? — с места даже вскочив, вскликнул Меркулов. — Два шесть гривен?..
Быть не
может!..
— Спасибо, Митенька, — сказал он, крепко сжимая руку приятеля. — Такое спасибо, что и сказать тебе не
смогу. Мне ведь чуть не вовсе пропадать приходилось. Больше рубля с гривной не давали, меньше рубля даже предлагали… Сидя в Царицыне, не имел никаких известий, как идут дела у Макарья, не знал… Чуть
было не решился. Сказывал тебе Зиновей Алексеич?
А
может быть, он только так сказал, выдумал!..
Может, стала уж не та, как прежде
была?..
Что ж это
будет?» — подумала она и не
могла больше сдерживать слез…