Неточные совпадения
В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и,
может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не
могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Может быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное, близшее к сердцу…
Что думал он в то время, когда молчал, —
может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Надворные советники,
может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть,
может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже,
может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
— Маниловка,
может быть, а не Заманиловка?
Один Бог разве
мог сказать, какой
был характер Манилова.
Может быть, к ним следует примкнуть и Манилова.
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего не
может быть приятнее, как жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…
— А не
могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй, человек! позови приказчика, он должен
быть сегодня здесь.
Как ни придумывал Манилов, как ему
быть и что ему сделать, но ничего другого не
мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не
могу постичь… извините… я, конечно, не
мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться…
Может быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое…
Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
—
Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого,
может быть, и не видано
было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас,
может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку.
Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж они
могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке
есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?
Вы собирали его,
может быть, около года, с заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел, кормили их в погребе целую зиму; а мертвые души дело не от мира сего.
—
Может быть, понадобится птичьих перьев. У меня к Филиппову посту
будут и птичьи перья.
Может быть, станешь даже думать: да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования?
То и другое
было причиною, что они не
могли выбраться из проселков раньше полудня.
— Ты
можешь себе говорить, что хочешь, а я тебе говорю, что и десяти не
выпьешь.
— Право, жена
будет сердиться; теперь же ты
можешь пересесть вот в ихнюю бричку.
Так как разговор, который путешественники вели между собою,
был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому,
может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
Может быть, назовут его характером избитым, станут говорить, что теперь нет уже Ноздрева.
Он везде между нами и,
может быть, только ходит в другом кафтане; но легкомысленно непроницательны люди, и человек в другом кафтане кажется им другим человеком.
Впрочем, зять вряд ли
мог быть человеком опасным, потому что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевался носом.
— Нет, сооружай, брат, сам, а я не
могу, жена
будет в большой претензии, право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, право, нужно доставить ей удовольствие. Нет, ты не держи меня!
— Да, брат, поеду, извини, что не
могу остаться. Душой рад бы
был, но не
могу.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты
можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Да ведь это не в банк; тут никакого не
может быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
Эта предосторожность
была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы
могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко.
«Что ни говори, — сказал он сам себе, — а не подоспей капитан-исправник, мне бы,
может быть, не далось бы более и на свет божий взглянуть!
Из нее все можно сделать, она
может быть чудо, а
может выйти и дрянь, и выдет дрянь!
— Ну,
может быть, это вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
— Не знаю, как приготовляется, об этом я не
могу судить, но свиные котлеты и разварная рыба
были превосходны.
— Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий: не
могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все
было в порядке.
— Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести.
Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Долго он не
мог распознать, какого пола
была фигура: баба или мужик.
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин,
может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов.
Ему случалось видеть немало всякого рода людей, даже таких, каких нам с читателем,
может быть, никогда не придется увидать; но такого он еще не видывал.
Ибо к чести героя нашего нужно сказать, что сердце у него
было сострадательно и он не
мог никак удержаться, чтобы не подать бедному человеку медного гроша.
На старшую дочь Александру Степановну он не
мог во всем положиться, да и
был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не
мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что
было в его комнате.
При всем том он, однако ж, не
мог скрыть своей радости и пожелал всяких утешений не только ему, но даже и деткам его, не спросив,
были ли они у него или нет.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает,
может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено
быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а
может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Когда взглянул он потом на эти листики, на мужиков, которые, точно,
были когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а
может быть, и просто
были хорошими мужиками, то какое-то странное, непонятное ему самому чувство овладело им.
Взмостился ли ты для большего прибытку под церковный купол, а
может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины, шлепнулся оземь, и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей, почесав рукою в затылке, примолвил: «Эх, Ваня, угораздило тебя!» — а сам, подвязавшись веревкой, полез на твое место.
— Где ж твой пашпорт?“ — „Он у меня
был, — говоришь ты проворно, — да, статься
может, видно, как-нибудь дорогой пообронил его“.