Неточные совпадения
Старики рассказывают,
что однажды Потемкин зимой в Москве проживал; подошел Григорий Богослов — его именины; как раз к концу обеда прискакал от Поташова нарочный
с такими плодами, каких
ни в Москве,
ни в Петербурге никто и не видывал.
С того часу невзлюбила Красноглазиха и Марка Данилыча, и Дарью Сергевну, и даже
ни в
чем перед ней не повинную Дуню…
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие,
что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела,
что нелеть и глаголати… другие,
что у мастериц обучались, все, сколько
ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами —
ни встать,
ни сесть не умеют, а чтоб
с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
«И то еще я замечал, — говорил он, —
что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчá
с ему на те речи: «
С мужьями у таких жен, сколько я их
ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы,
что ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись
с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Не говорите… —
с горячностью сказала Дарья Сергевна. — Может, и теперь уж не знай
чего на меня
ни плетут!.. А тогда
что будет? Пожалейте хоть маленько и меня, Марко Данилыч.
— Это гулена-то, гульба-то, — молвила Макрина. — Да у нас по всем обителям на общу трапезу ее составляют. Вкушать ее
ни за малый грех не поставляем, все едино
что морковь али свекла, плод дает в земле, во своем корню. У нас у самих на огородах садят гулену-то. По другим обителям больше
с торгу ее покупают, а у нас садят.
— Какое
с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов не ехали, не трясло, не било,
ни дождем не мочило… Ты же все лежала на диванчике —
с чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, —
с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее.
Ни привычки нет,
ни сноровки. Как всего,
что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь.
Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь.
Что тогда будет хорошего?
Был он в длиннополом, спереди насквозь просаленном нанковом сюртуке,
с бумажным плáтом на шее — значит, не по древлему благочестию: истый старовер плáта на шею
ни за
что не взденет, то фряжский обычай, святыми отцами не благословенный.
— А ведь не даст он, собака, за простой
ни копеечки, не то
что нам, а и тем, кто его послушал, по местам
с первого слова пошел, — заметил один рабочий.
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда
ни верни, со всех сторон никуда не годится.
Ни линьков,
ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал,
что приказчик только ломается, а ежели поклониться ему полтиной
с души, пожалуй, упросит хозяина.
— На ситцевы фабрики жир-от идет, в краску, а
с этим тарифом, — чтоб тем, кто писал его,
ни дна
ни покрышки, — того и гляди,
что наполовину фабрик закроется.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до
чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я
с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья.
Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
Самоквасов
с радостью согласился. Об одном только просил — не мешали бы ему и
ни в
чем не спорили. Согласились на то Смолокуров
с Дорониным.
— Какие дела?..
Ни с ним,
ни с родителем его дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись, ответил Доронин. — По человечеству, говорю, жалко. А то
чего же еще? Парень он добрый, хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
С раннего детства Лиза
с Наташей на полной свободе росли, не видывали они сурового взгляда родительского, оттого и не таились
ни в
чем пред отцом-матерью.
Еще бабушка на мельнице
с самых пеленок внушала им,
что нет на свете ничего хуже притворства и
что всяка ложь, как бы ничтожна она
ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том свете в вечную пагубу.
Словом сказать, выросли Лиза
с Наташей в строгой простоте коренной русской жизни, не испорченной
ни чуждыми быту нашему верованиями,
ни противными складу русского ума иноземными новшествами,
ни доморощенным тупым суеверием, все порицающим, все отрицающим, о
чем не ведали отцы и деды, о
чем не писано в старых книгах.
И вот
что всего было удивительнее: блистая в новой среде, Лиза
с Наташей не возбуждали к себе
ни чувств недоброжелательства и пренебрежения в матерях неказистых из себя невест,
ни зависти и затаенной злобы в новых подругах.
— Ох-ох-ох! — вздыхал поп и, видя,
что седого жениха не возьмешь
ни мытьем,
ни катаньем, спросил: —
С кем же браком сочетаться есть твое произволение?
Все семейство Зиновья Алексеича, особенно мать
с дочерьми, произвели на него какое-то таинственное обаяние, и того отрадного чувства,
что испытывал он, находясь в их кругу, он не променял бы теперь
ни на
что на свете…
— Барыши, значит, — сказал Марко Данилыч. — А вот у нас
с Дмитрием Петровичем рыбке до сей поры
с баржей сойти не охота.
Ни цен,
ни дел — хоть
что хошь делай.
— У Сергея Филиппыча у Орехова, слышали, я думаю, баржа
с рыбой под Чебоксарами затонула, — начал рассказывать Петр Степаныч. — И рвет, и мечет, подступиться к нему невозможно, ко всякому придирается, шумит,
что голик, и кто ему на глаза
ни попал, всякого ругает на
чем свет стоит.
С кем век изжила, те по сторонам расходись, живи
с ними врозь и наперед знай,
что в здешнем свете
ни с кем из них не увидишься!..
Вошла Дарья Сергевна
с Дуней. Марко Данилыч рассказывал им про женитьбу Василья Борисыча. Но незаметно было сочувствия к его смеху
ни в Дарье Сергевне,
ни в Дуне. Дарья Сергевна Василья Борисыча не знала, не видывала, даже никогда про него не слыхала. Ей только жалко было Манефу,
что такой срам у нее в обители случился. Дуня тоже не смеялась… Увидев Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потом, видно, понадобилось ей что-то, и она быстро ушла в свою горницу.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь,
что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану
ни с кем, своим рассудком оборудую, потому
что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели
что не так, в ответе перед ним будешь.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. —
Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников
с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе
чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых,
что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое
ни доведись, любят они помутить. Ты
с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Так говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «
С чего это он так торопится и
ни с кем про тюленя говорить не велит? Уж нет ли тут какого подвоха?»
— Эк
что наставили, — покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров. — Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право, напрасно так исхарчились. Знал бы,
ни за
что бы в свете не поехал
с вами кататься.
Затем в палатках богатых ревнителей древлего благочестия и в лавках, где ведется торговля иконами, старыми книгами и лестовками, сходятся собравшиеся
с разных концов России старообрядцы, передают друг другу свои новости, личные невзгоды, общие опасенья и под конец вступают в нескончаемые,
ни к
чему, однако, никогда не ведущие споры о догматах веры, вроде того:
с какой лестовкой надо стоять на молитве —
с кожаной али
с холщовой.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, —
с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то
что пишут?.. И здесь, к кому
ни зайдешь, тотчас
с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки
с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На
что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она,
что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне,
что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Утром, только
что встала
с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе
с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и
с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна
с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга.
Ни слов,
ни приветов, одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно,
ни минуты покоя не знала.
Что ни делаю,
что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело,
что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались,
с косной.
С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной,
что меня то в жар, то в озноб.
А Наташа про Веденеева
ни с кем речей не заводит и
с каждым днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама
ни словечка. Пыталась
с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно было веселого, ясного, громкого смеха ее,
что с утра до вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным
с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери,
что голова у ней отчего-то разболелась.
Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила,
что Наташина хворь была притворная, напущенная.
—
Что с ней? — тревожно спросил Веденеев, и румянец мгновенно облил лицо его. Не укрылось то
ни от отца,
ни от матери, не утаилось и от Лизаветы Зиновьевны.
— А то могу доложить вашей милости,
что по нонешнему году этот товар самый
что ни на есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям
с самим сатаной, — отвечал Корней.
— Ходкий, неча сказать!.. — захохотал Корней. — Теперь у Макарья,
что водке из-под лодки,
что этому товару, одна цена. Наш хозяин решил всего тюленя,
что ни привез на ярманку, в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу
с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир в воду, а баржу погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
И, разорвав приготовленное письмо, стал писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича,
что отправляется
с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по какой бы цене
ни было.
Только
что взглянул на Дуню Марко Данилыч, вдруг сам изменился в лице.
Ни гнева,
ни досады.
С нежностью поцеловал он дочь.
— Как два рубля шесть гривен? — громко воскликнул Зиновий Алексеич. — Да я от ваших же рыбников слыхал,
что тюленя
ни на фабрики,
ни на мыльны заводы в нынешнем году пуда не потребуют, и вся цена ему рубль, много, много, ежели рубль
с гривной.
«Не надо бы так, не водится, — подумала Татьяна Андревна, — ну да он человек столичный,
с новым обхожденьем. То же,
что Никитушка… Опять же не при́ людях». И
ни слова супротив не молвила.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался
с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был и радошен.
Ни с того
ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «
Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело
с концом».
— Скоро покончит, Татьяна Андревна, скоро, — молвил Дмитрий Петрович. — Орошин хочет скупать, охота ему все,
что ни есть в привозе тюленя́, к своим рукам подобрать. Статья обозначилась выгодная. Недели две назад про тюленя и слушать никто не хотел, теперь
с руками оторвут.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я
с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина,
что в ином месте
ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
— Телячьи ножки тебе приказаны, а ты
ни с места!..
Что ж это такое? На
что похоже?
Что у вас за дикие порядки?
А Митеньки все нет как нет.
Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч
с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст же покоя
с своим хлебосольством. Теперь его
ни крестом,
ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.
Что бы
с тобой
ни случилось, все покрою любовью, все, все…
— Еще бы не тосковать!.. До кого
ни доведись… При этакой-то жизни? Тут не то
что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг
с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..