Неточные совпадения
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны
к нововводным обычаям, грубы и непочтительны
к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько
ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами —
ни встать,
ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Мало-помалу она успокоилась, корчи и судороги прекратились, открыла она глаза, отерла лицо платком,
села на диван, но
ни слова не говорила. Подошла
к ней Варвара Петровна со стаканом воды в руке. Большими глотками, с жадностью выпила воду Марья Ивановна и чуть слышно промолвила...
Покоробило немного Василья Борисыча, но
ни слова он Акулине не вымолвил. Подойдя
к девушкам и по-прежнему
садясь возле Лизаветы, сказал...
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав,
сел среди шума и гама за красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам
ни слова. Не радуют его больше
ни песни,
ни пляски. Подошла было
к нему Лизавета Трофимовна, стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный,
ни слова не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
Он даже повторял эти, иногда тупые или бессмысленные, выходки и, например, в течение нескольких дней,
ни к селу ни к городу, все твердил: «Ну, это дело девятое!» — потому только, что сын его, узнав, что он ходил к заутрене, употребил это выражение.
Это скрытое торжество волновало и сердило Харитину, и ей опять делалось жаль мужа. Она даже насильно вызывала в памяти те нежные сцены, которые происходили у нее с мужем в остроге. Ей хотелось пожалеть его по-хорошему, пожалеть, как умеют жалеть любящие женщины, а вместо этого она
ни к селу ни к городу спросила доктора:
Полояров готов уже был начать плести и впутывать всех своих знакомых, всех, кого знает, всех, про кого мог только вспомнить что-либо, даже всех тех, кого и не знал лично, но про кого слышал что-нибудь такое подходящее, или даже и не подходящее
ни к селу, ни к городу.
Неточные совпадения
Белей и чище снегов были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то что был он с дороги,
ни пушинки не
село к нему на фрак, — хоть на именинный обед!
По причине толщины, он уже не мог
ни в каком случае потонуть и как бы
ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы
село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.
Свидригайлов
сел на диван, шагах в восьми от Дуни. Для нее уже не было
ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости.
К тому же она его знала…
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать
к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит
ни тихо,
ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь,
сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
Он вяло напился чаю, не тронул
ни одной книги, не присел
к столу, задумчиво закурил сигару и
сел на диван. Прежде бы он лег, но теперь отвык, и его даже не тянуло
к подушке; однако ж он уперся локтем в нее — признак, намекавший на прежние наклонности.