— Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. — Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми…
Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
Неточные совпадения
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни
коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался
я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае
не то война,
не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
Пока жив
я,
не коснется топор древних стволов ваших!
— Какое же дело у вас до Петьки
касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя по делу и говорить станем… Ежель пу́стошное какое, лучше
меня и
не спрашивайте, слова
не молвлю, а ежель иное что, может статься, и совет вам подам.
— Когда
я в первый раз увидала тебя, Дунюшка, была
я тогда в духе, и ничто земное тогда
меня не касалось, ни о чем земном
не могла и помышлять, — сказала Катенька, взявши Дуню за руку. — Но помню, что как только
я взглянула на тебя, — увидала в сердце твоем неисцелевшие еще язвы страстей… Знаю
я их, сама болела теми язвами, больше болела, чем ты.
Внутри себя — неслышно, отчаянно, громко — я кричал ей это. Она сидела через стол, напротив — и она даже ни разу
не коснулась меня глазами. Рядом с ней — чья-то спело-желтая лысина. Мне слышно (это — I):
Пусть человек не думает легкомысленно о зле, говоря в сердце своем: «я так далек от зла, что оно
не коснется меня». Малыми каплями наполняется водяной сосуд: весь наполняется злом безумец, мало-помалу творя злое.
«Давно
не касался я записей моих, занятый пустою надеждой доплыть куда-то вопреки течению; кружился-кружился и ныне, искалечен о подводные камни и крутые берега, снова одинок и смотрю в душу мою, как в разбитое зеркало. Вот — всю жизнь натуживался людей понять, а сам себя — не понимаю, в чём начало моё — не вижу и ничего ясного не могу сказать о себе».
Я сам был туго натянутой струною, и уже
не касался Меня палец, а звук все еще дрожал и гудел, замирая, и замирал так медленно, в такой глубине, что и до сих пор Я слышу его.
Два месяца
не касался я дневника, совсем позабыл о его существовании. Но сегодня достал и вот уже полчаса сижу над ним, но не пишу, а все рассматриваю последнюю страницу, где написано одно слово: умерла. Да, умерла, одно только слово, а кругом него обыкновенная белая бумага, и на ней ничего нет, гладко. Боже мой, до чего ничтожен человек!
Неточные совпадения
Я помню море пред грозою: // Как
я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою // С любовью лечь к ее ногам! // Как
я желал тогда с волнами //
Коснуться милых ног устами! // Нет, никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей //
Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет, никогда порыв страстей // Так
не терзал души моей!
Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума
не мешает решительности характера — напротив, что до
меня касается, то
я всегда смелее иду вперед, когда
не знаю, что
меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего
не случится — а смерти
не минуешь!
И точно, что
касается до этой благородной боевой одежды,
я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке
не слишком длинный,
не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая.
Это до
меня не касается,
я не смею осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиной.
Я не обращал внимание на ее трепет и смущение, и губы мои
коснулись ее нежной щечки; она вздрогнула, но ничего
не сказала; мы ехали сзади: никто
не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна удержала свою лошадь;
я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило мое молчание, но
я поклялся
не говорить ни слова — из любопытства.
Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.