Неточные совпадения
Пуще прежнего вспыхнула Дарья Сергевна, вполне поняв, наконец, ядовитый намек благородной приживалки.
Дрогнули губы, потупились очи, сверкнула слезинка.
Не ускользнуло ее смущенье от пытливых взоров Ольги Панфиловны; заметив его, уверилась она в правоте сплетни, ею же пущенной по городу.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то время толпа напирала, и прямо перед Дуней стал высокий, чуть
не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами.
Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону, стал у прилавка, где были разложены екатеринбургские вещи.
На себя была она
не похожа — лицо разгорелось, нижняя губка
дрожала.
Идет да идет Петр Степаныч, думы свои думая. Фленушка из мыслей у него
не выходит. Трепетанье минувшей любви в пораженном нежданным известием сердце. Горит голова, туманится в глазах, по телу
дрожь пробегает.
Изумилась Фленушка. Никогда
не видала она такою Манефу… И следа нет той величавости, что при всяких житейских невзгодах ни на минуту ее
не покидала… движенья порывисты, голос
дрожит, глаза слезами наполнены, а протянутые к Фленушке руки трясутся, как осиновый лист.
Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как и прошлую ночь, сон
не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги
дрожат, в ушах трезвон, в глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но
не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и, глаз
не спуская, стал глядеть в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «
Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
В самом деле, ребенок поплатился только смятым платьем да растрепанными волосами, но с испугу
дрожал, бился и трепетал всем тельцем, ровно голубок, попавший в силки. Девочка
не могла идти, а мать
не в силах была поднять ее.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира
дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «
Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве?
Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних,
не бегая мира,
не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства ни разу
не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
Не смолоченный хлеб на гумне люди веют,
не буен ветер, доброе зерно оставляя, летучую мякину в сторону относит, — один за другим слабосильные бойцы поле покидают, одни крепконогие, твердорукие на бою остаются.
Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские старики с подгорья радостно кричат своим...
— Нет, Варенька, нет.
Не мне, самому Богу поверь, что
не соблазнюсь. Пой, Варенька, пой, — со страстным увлеченьем говорила Дуня. А сама так и млеет, так и
дрожит всем телом.
Дрожа и млея, в священном трепете
не свои слова изрекала она — дух, в нее вселившийся, устами ее говорил…
— Самая малость, внимания даже
не сто́ит. Работников нечем рассчитать, — отвечал Фадеев, весь
дрожа, как в лихорадке.
А громкие девичьи голоса в избе Мироновны так и заливаются.
Дрожь пробирает Василья Борисыча; так бы и влетел в избу козырем, облюбовал бы, какую помоложе да попригожее, и скоротал бы с ней вечерок в тайной беседе… Издавнá на такие дела бывал он ловким ходоком, теперь уж
не то. Что было, то сплыло, а былое быльем поросло.
Дня три шага
не выступал он из Пантелеева подклета и обедать наверх
не ходил, дрожмя
дрожал от одного голоса жены, если, бывало, издали услышит его.
Со страха робкий Василий Борисыч дрожмя
дрожал; ему казалось, что теперь такая опасность наступила, перед коей почти ничего
не значила даже скачка сломя голову по пылающему лесу на другой день после первого сближенья с постылою теперь и ненавистною женой.
Всем телом
дрогнул Никифор Захарыч. Вот куда занесла его вьюга, к отцу ненавистного Алешки. Никогда
не мог он простить ему Настиной смерти. Никифор все знал, а чего
не знал, о том давно догадался.
На этот раз твердый голос ее будто немного
дрогнул, и, как ни укрыто было лицо ее под двойною наметкой, Семену Петровичу показалось, будто слеза блеснула на очах матери Филагрии. Но тотчас же все исчезло, и пред ним по-прежнему стояла спокойная, ничем
не возмутимая мать игуменья.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, //
Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале всё
дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь
не то: и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те же; их
не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она
дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но
не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на том, // Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые
не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).
Она
дрожала и бледнела. // Когда ж падучая звезда // По небу темному летела // И рассыпалася, — тогда // В смятенье Таня торопилась, // Пока звезда еще катилась, // Желанье сердца ей шепнуть. // Когда случалось где-нибудь // Ей встретить черного монаха // Иль быстрый заяц меж полей // Перебегал дорогу ей, //
Не зная, что начать со страха, // Предчувствий горестных полна, // Ждала несчастья уж она.
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что
не играю? Продай мне душ одних, если уж ты такой человек, что
дрожишь из-за этого вздору.
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого
дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. — Что? много наторговал мертвых? Ведь вы
не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, — я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!