Неточные совпадения
«Бесстрастие телесное имети, ступание кротко, глас умерен, слово благочинно, пищу и питие немятежно»; а она у вас намедни за обедом
кричит, шумит, даже, прости Господи, мирску
песню запела…
— Шабаш! —
крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную
песню про то, как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в
песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она
закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни «новой
песни», ни «живого слова».
Все затихло, все замолкло; лишь кузнечики тянут неугомонные свои
песни, перепела во ржи перекликаются да дергач резким голосом
кричит на болоте.
Лето, в небе ни облачка, ветерок не шелохнется, кругом
кричат кузнечики, высоко в поднебесье заливается
песнями жаворонок; душно, знойно…
— Заверяю вас, сударыня, — молвила Аннушка. — Самовидцы говорили. Пляшут и мирские
песни поют, а слов разобрать нельзя, потому что далеко. Охают,
кричат, иные визжат. И что такое у них делается, никто не знает.
И плясали они, сказывал Маркел Пименыч, и охали, и
кричали неблагим матом, и визжали, и
песни пели, все одно как теперь вот фатьянские.
Исступленные до самозабвенья
кричат в источный голос, распевают
песню за
песней, голосят каждый свое.
Проводив их громким смехом, отец как-то сразу напился,
кричал песни и заставлял Палагу плясать, а когда она, заплакав, сказала, что без музыки не умеет, бросил в неё оловянной солоницей да промахнулся и разбил стекло киота.
Неточные совпадения
—
Песню, братцы! —
кричит кто-то с телеги, и все в телеге подхватывают. Раздается разгульная
песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабенка щелкает орешки и посмеивается.
Под
песню ту удалую // Раздумалась, расплакалась // Молодушка одна: // «Мой век — что день без солнышка, // Мой век — что ночь без месяца, // А я, млада-младешенька, // Что борзый конь на привязи, // Что ласточка без крыл! // Мой старый муж, ревнивый муж, // Напился пьян, храпом храпит, // Меня, младу-младешеньку, // И сонный сторожит!» // Так плакалась молодушка // Да с возу вдруг и спрыгнула! // «Куда?» —
кричит ревнивый муж, // Привстал — и бабу за косу, // Как редьку за вихор!
«Стой! —
крикнул укорительно // Какой-то попик седенький // Рассказчику. — Грешишь! // Шла борона прямехонько, // Да вдруг махнула в сторону — // На камень зуб попал! // Коли взялся рассказывать, // Так слова не выкидывай // Из
песни: или странникам // Ты сказку говоришь?.. // Я знал Ермилу Гирина…»
Утром сели на пароход, удобный, как гостиница, и поплыли встречу караванам барж, обгоняя парусные рыжие «косоуши», распугивая увертливые лодки рыбаков. С берегов, из богатых сел, доплывали звуки гармоники, пестрые группы баб любовались пароходом,
кричали дети, прыгая в воде, на отмелях. В третьем классе, на корме парохода, тоже играли, пели. Варвара нашла, что Волга действительно красива и недаром воспета она в сотнях
песен, а Самгин рассказывал ей, как отец учил его читать:
— Довольно! —
крикнул, выскочив вперед хора, рыжеватый юноша в пенсне на остром носу. — Долой безграмотные
песни! Из какой далекой страны собрались мы? Мы все — русские, и мы в столице нашей русской страны.