Неточные совпадения
— Верно, — подтвердил Василий Фадеев. — По нонешним
ценам у Макарья, пожалуй, и больше четырех-то целковых пришлось бы. Плотники ноне по рублю да рублю двадцати на серебро брали, крючники по полтине да по шести гривен, солоносы по семи… Вот
каки нонешним годом Господь
цены устроил… Да!
Около того времени,
как француз на Москву ходил, серебряный рубль целковый стал в четыре рубля ассигнациями, а медные пятаки да гривны в прежней
цене оставались.
Тот всего судака вовремя закупил и продал его по высокой
цене у Макарья, другой икру в свои руки до последнего пуда забрал и ставил потом на нее
цены,
какие вздумалось.
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про
цены еще не было. Сами видели вчерась,
какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода
какой — курице не тетка, свинье не сестра!
Тот расчет был у Марка Данилыча, что
как скоро Меркулов узнает про неслыханный упадок
цен, тотчас отпишет Доронину, продавал бы его за
какую ни дадут
цену.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело
какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы
цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой
цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Спешить не спеши, а все-таки маленько поторапливайся, — перебил Доронина Марко Данилыч. — Намедни, хоть и сказал тебе, что Меркулову не взять по рублю по двадцати, однако ж, обдумав хорошенько, эту
цену дать я готов, только не и́наче
как с рассрочкой: половину сейчас получай, пятнадцать тысяч к Рождеству, остальные на предбудущую ярманку. Процентов не начитать.
— А
как вообще дела-то? — спросил Зиновий Алексеич. —
Цены каковы?
— А
как теперь
цены на ваши товары? — спросил Зиновий Алексеич.
Совсем к отвалу баржи были готовы,
как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что
цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться не может, потому и просит отвечать поскорей,
как ему поступать.
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А
как у Макарья
цены стали самые низкие,
как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел,
как прочел слова Марка Данилыча: «А так
как предвидится на будущей неделе, что
цена еще понизится, то ничего больше делать не остается,
как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
— А
как, однако,
цены теперь на тюлень? — спросил Меркулов.
И, разорвав приготовленное письмо, стал писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича, что отправляется с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по
какой бы
цене ни было.
Засветил огня Никита Федорыч, распечатал приготовленное к нареченному тестю письмо и приписал в нем, чтобы он попытал отыскать на Гребновской пристани Дмитрия Петровича Веденеева и,
какую он
цену на тюленя́ скажет, по той бы и продавал… Написал на случай письмо и к Веденееву, просил его познакомиться с Дорониным и открыть ему настоящие
цены.
— Благодетель! — прочитав письмо, вскликнул Зиновий Алексеич и стал обнимать Веденеева. —
Какая же цена-то?
—
Как два рубля шесть гривен? — громко воскликнул Зиновий Алексеич. — Да я от ваших же рыбников слыхал, что тюленя ни на фабрики, ни на мыльны заводы в нынешнем году пуда не потребуют, и вся
цена ему рубль, много, много, ежели рубль с гривной.
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про
цены на тюлений жир и вспомнила она,
как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и
какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
—
Какие бы
цены на тюленя завтра ни стали, тотчас сполна чистоганом плачу, — говорил Василий Петрович.
— А это
как же у нас будет? — спросил Морковников. — Вечо́р уговорились мы по той
цене продать,
какая будет сегодня стоять… Так али нет?
— Не отрекусь от слова, по уговору отдам, по той
цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот
как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую
цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Нет, мы вот
как сделаем, — с места вставая, решительно молвил Меркулов. — На бирже по вчерашней
цене расчет сделаем. Согласны?
— Побыть бы тебе в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, — сказал на то Меркулов. — Пишут: нет никаких
цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться не с кем… Тут не то что гривну, полтину с рубля спустишь, только хоть бы малость
какую выручить… Однако ж мне пора… Где сегодня свидимся?
— Успел, значит, с приятелем повидаться! — отозвался Доронин. —
Какой славный твой Дмитрий Петрович!.. Редкостный человек, неописанный… Про цены-то сказывал тебе?
Ну,
какую же
цену за все положишь?
—
Как же я могу уступить, Марко Данилыч? Свои, что ли, деньги приплачивать мне! — ответил Чубалов. — Эти книги не то что другие. Казенные… Где хотите купите,
цена им везде одна.
— Нельзя мне и гривны уступить вам, Марко Данилыч…
Цена казенная…
Как же это возможно? — отвечал ему Чубалов.
—
Какая же ваша-то настоящая
цена будет? — спросил Чубалов.
Думал, копеек на сорок с каждого рубля, а Меркулов с Веденеевым ежели,
как ходят слухи, повысят
цены, так много, что разве гривну на рубль помимо того, во что самим обойдется.
— Мы знаем свою
цену, — надменно взглянув на Лебякина, прошипел Орошин. — Хочешь дешево у них купить, припасай больше наличных. Мы возьмем свое, у нас все по старине будет — кредит,
как бывало, а
цены,
какие меж собой постановим… Так али нет, Марко Данилыч?
— Да полно вам тут! — во всю мочь запищал Седов. — Чем бы дело судить, они на брань лезут. У Бога впереди дней много, успеете набраниться, а теперь надо решать,
как помогать делу. У доронинских зятьев видели каков караван! Страсть!..
Как им
цен не сбить?
Как раз собьют, тогда мы и сиди у праздника.
— Если, примерно будь сказано, теперича нам сложиться наличными, сколько у кого есть, и скупить у доронинских зятьев весь ихний товар, тогда бы, ставь покупатели
цены,
какие хотят, пуда никому из них негде купить. Поневоле к нам придут и заплатят, сколько мы ни запросим. А купивши у Меркулова с Веденеевым весь караван по объявленной ими
цене,
какие барыши мы получим!..
— А по-моему, вот бы
как. Складчи́ны не надо, ну ее совсем!.. Пущай всяк при своем остается. Смекнемте-ка, много ль денег потребуется на закуп всего каравана и сколь у кого наличных. Можем ли собрать столько, чтобы все закупить? Кто знает, чего стоит весь товар по заявленным
ценам?
— Опричь мелочей, точно что не бывало, — подтвердил Смолокуров. —
Как же вы насчет
цен располагаете? Заодно со всеми будете уставлять аль особняком поведете дело?
— Поди вот с ним!.. — говорил Марко Данилыч. — Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал — все одно что к стене горох. Сам не знаю,
как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч не добудем — все пойдет прахом, а Орошин
цены какие захочет, такие и уставит, потому будет он тогда сила, а мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него проси. Захочет миловать — помилует, не захочет — хоть в гроб ложись.
Весел, радошен Марко Данилыч по своей каюте похаживает. Хоть и пришлось ему без малого половину дешевой покупки уступить товарищам, а все ж таки остался он самым сильным рыбником на всей Гребновской. Установил по своему хотенью
цены на рыбу, и на икру, и на клей, и на тюленя. Властвовал на пристани, и,
как ни вертелся Орошин, должен был подчиниться недругу.
— А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полоняника высвободить? — спросил Марко Данилыч. — Человек он уж старый, моих этак лет, ни на
каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека?
Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полонянику будет
цена?
— Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? — вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную
цену, но никак не ожидал такого запроса. — Эк,
какое слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на
какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..
— А
как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную
цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— Что мне калякать? Одному тебе сказываю, — добродушно усмехаясь, весело молвил Марко Данилыч. — Зачем до времени вашим абызам сказывать, что ты, Махметушка, вашей веры царя наливкой спаиваешь… Вот ежели бы в
цене не сошлись, тогда дело иное — молчать не стану. Всем абызам, всем вашим муллам и ахунам буду рассказывать,
как ты, Махметушка, Богу своему не веруешь и бусурманского вашего закона царей вишневкой от веры отводишь.
— Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, — сказал Патап Максимыч. — Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А
как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной
цены получите.
Чубалов ошеломлен был такими милостями, о
каких и в голову никогда ему не приходило. Особенно поразили его обещанные проценты с продажной
цены. «Ведь это мало-мало, десять тысяч целковых. Буду богаче, чем тогда,
как воротился в Сосновку, да к тому же и расходов таких,
как тогда были, не предвидится. Истинно Божеская милость мне, грешному, выпала!»