Неточные совпадения
Не вскинься на певунов
дядя Архип, спели б они про «Суру реку важную — донышко серебряно, кру́ты бéрежки позолоченные, а на тех бережках вдовы, девушки
живут сговорчивые», спели бы, сердечные, про свияжан-лещевников, про казанских плаксивых сирот, про то, как в Тютешах городничий лапоть плел, спели бы про симбирцев гробокрадов, кочанников, про сызранцев ухорезов, про то, как саратовцы собор
с молотка продавали, а чилимники, тухлая ворвань, астраханцы кобылятину вместо белой рыбицы в Новгород слали.
— Дочку привез, — сказал
дядя Архип, —
с дочкой, слышь, прибыл. Как же ей здесь
проживать с нашим братом бурлаком, в такой грязи да в вонище? Для того и нанял в гостинице хорошу хватеру.
Не сумел
дядя Архип путем о том рассказать, не умели и другие бурлаки, что теперь, повскакав
с палубы, столпились вдоль борта разглядывать стариц. Только и узнали матери, что
живет Смолокуров на Нижнем базаре, а в какой гостинице, Господь его знает.
— Нет, матушка. В Казани я
с весны не бывал,
с весны не видел дома родительского… Да и что смотреть-то на него после дедушки?.. Сами изволите знать, каковы у нас
с дядей дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. — В Петербург да в Москву ездил, а после того без малого месяц у Макарья
жить довелось.
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к
дяде и не думай ходить — вот что.
Живи с Божьими людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради души спасенья.
Только что постриглась Фленушка, Петр Степаныч уехал в Казань — дело там у него
с дядей было насчет капитала, и он в Казани что-то очень долго
прожил.
— Два раза виделась я
с ним у Колышкиных, — сказала Аграфена Петровна. — Как за Волгу отсюда ехали да вот теперь, сюда едучи.
С дядей он покончил, двести тысяч чистоганом
с него выправил, в Казани
жить не хочет, а в Нижнем присматривает домик и думает тут на хозяйство сесть.
И присудили мне целую половину всего именья — двести тысяч чистыми получил и тотчас же уехал из Казани — не
жить бы только
с дядей в одном городе.
Твое дело взять:
жил ты у
дяди, ровно в мурье, только и свету у тебя было, что по скитам
с подаяньями разъезжать да там загащиваться.
Часто ему серьезно приходила мысль бросить всё, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке, — только не на Марьяне, которую он уступал Лукашке, — и
жить с дядей Ерошкой, ходить с ним на охоту и на рыбную ловлю, и с казаками в походы.
Илья прошёл в ту комнату, где когда-то
жил с дядей, и пристально осмотрел её: в ней только обои почернели да вместо двух кроватей стояла одна и над ней висела полка с книгами. На том месте, где спал Илья, помещался какой-то высокий неуклюжий ящик.
Неточные совпадения
И чтобы не осуждать того отца,
с которым он
жил и от которого зависел и, главное, не предаваться чувствительности, которую он считал столь унизительною, Сережа старался не смотреть на этого
дядю, приехавшего нарушать его спокойствие, и не думать про то, что он напоминал.
Окончив курсы в гимназии и университете
с медалями, Алексей Александрович
с помощью
дяди тотчас стал на видную служебную дорогу и
с той поры исключительно отдался служебному честолюбию. Ни в гимназии, ни в университете, ни после на службе Алексей Александрович не завязал ни
с кем дружеских отношений. Брат был самый близкий ему по душе человек, но он служил по министерству иностранных дел,
жил всегда за границей, где он и умер скоро после женитьбы Алексея Александровича.
Аркадий
с сожалением посмотрел на
дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом. Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться, что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал себя [Протестовал себя — зарекомендовал, показал себя.] дурным человеком;
поживет и
с глупостью отойдет».
Молодые люди стали
жить вдвоем, на одной квартире, под отдаленным надзором двоюродного
дяди с материнской стороны, Ильи Колязина, важного чиновника.
Она рассказала, что в юности
дядя Хрисанф был политически скомпрометирован, это поссорило его
с отцом, богатым помещиком, затем он был корректором, суфлером, а после смерти отца затеял антрепризу в провинции. Разорился и даже сидел в тюрьме за долги. Потом режиссировал в частных театрах, женился на богатой вдове, она умерла, оставив все имущество Варваре, ее дочери. Теперь
дядя Хрисанф
живет с падчерицей, преподавая в частной театральной школе декламацию.