Неточные совпадения
Нет корысти
в переделах, толкует каждый мужик, а община-мир
то и
дело за передел…
Ценными подарками Таврического удивить было нельзя, зато нарочные
то и
дело скакали с поташовских заводов
то в Петербург,
то под Очаков с редкими плодами заводских теплиц, с солеными рыжиками, с кислой капустой либо с подновскими огурцами
в тыквах.
Зараз двух невест братья приглядели — а были
те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые,
той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались
в Филипповки; мясоед
в том году был короткий, Сретенье
в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было
в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз
в один
день.
В тех огражденных от ветра шиханах тюлени детенышей выводят и оставляют там до весны, по нескольку раз на
дню вылезая из воды через «лазки» покормить детенышей.
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой. И
те четыре года ровно четыре
дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа
в душу, жесткого слова друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый
день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла и Олена Петровна.
«Рыскает он, — поучала учеников Анисья Терентьевна, — рыскает окаянный враг Божий по земле, и кто, Богу не помолясь, спать ляжет, кто
в никонианскую церковь войдет, кто
в постный
день молока хлебнет аль мастерицу
в чем не послушает,
того железными крюками тотчас на мученье во ад преисподний стащит».
Долго думала Дарья Сергевна, как бы
делу помочь, как бы, не расставаясь с Дуней, год, два, несколько лет не жить
в одном доме с молодым вдовцом и
тем бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими языками городскую молву. Придумала наконец.
В тот день Дуня именинница была, восемь годов ей минуло.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от
того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились
в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про
то и думать нечего.
«И
то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не
то и двух, а котора у мастерицы была
в обученье, дура-то дурой окажется, да к
тому же и злобы много накопит
в себе…» А Макрина тотчáс ему на
те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни
день,
то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а
дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то
дев склоняют, особливо
тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка
в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
И пошла рассказывать ни так ни сяк не подходящее к
делу. Ей только надо было отвести
в сторону мысли Смолокурова; только для
того и речь повела… И отвела… мастерица была на такие отвороты.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала,
в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и
тем возвеселила бы
дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после
того как виделись на празднике у Манефы, дома
в Казани еще не бывал, что поехал тогда по
делам в Ярославль да
в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал
в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
Оставшись с Дуней, Дарья Сергевна
раздела ее и уложила
в постель.
В соседней горнице с молитвой налила она
в полоскательную чашку чистой воды на уголь, на соль, на печинку — нарочно на всякий случай ее с собой захватила, — взяла
в рот
той воды и, войдя к Дуне, невзначай спрыснула ее, а потом оставленною водой принялась умывать ей лицо, шепотом приговаривая...
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела
в тот день.
В первый раз еще на пароходе она ехала,
в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает
в ее памяти.
— Как-нибудь да
поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и на
то, пожалуй, буду согласен, чтоб деньгами за свою часть
в заводах получить… Новы бы тогда построил…
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются
в три либо
в четыре ряда, глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады
в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Косная меж
тем подгребла под восьмую баржу, но рабочий, что притащил трап, не мог продраться сквозь толпу, загородившую борт. Узнав,
в чем
дело, бросил он трап на палубу, а сам, надев шапку, выпучил глаза на хозяина и во всю мочь крикнул...
— Вестимо, не
тому, Василий Фадеич, — почесывая
в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како
дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом
в приказчикову казенку.
В полчаса
дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж
тем свою лепортицу, вырядился
в праздничную одежу, сел
в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл
в город.
Всем доставалось — клял и ругал
в уме своем Марко Данилыч бурлаков, клял и ругал водяного за
то, что уехал на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали
в самый
тот день завтраком задобрить начальство, даже Никиту клял и ругал, зачем завтрак сготовил…
— За глаза, — отвечал
тот. —
В самом
деле, вместе-то ехать будет охотнее… Да вот не знай сам-от, удосужусь ли.
— На ситцевы фабрики жир-от идет,
в краску, а с этим тарифом, — чтоб
тем, кто писал его, ни
дна ни покрышки, —
того и гляди, что наполовину фабрик закроется.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один,
дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит,
в Китае не
то война, не
то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову
в петлю клади».
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к
тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно
дело, одно разоренье,
в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай
дела:
в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где
то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше
дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше
дело все
в том только и заключается.
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут
в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем.
В Москве —
в Новотроицком, у Лопашева и
в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще
того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное
дело!.. У Макарья не
то: там и московским, и городовым купцам, яко
в пути находящимся, по все
дни и по вся ночи — разрешения на вся.
Лет шестьдесят
тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные
дела на новом месте пошли на
ту же стать, на какую они
в чужих краях идут.
— Подь-ка,
в самом
деле, Митенька, — ласково пропищал Седов. — Пометь,
в самом
деле, стерлядок-то, да и прочую рыбу подбери… При тебе бы повар и заготовку сделал… А
то в самом
деле плутоват здесь народ-от…
— Покорно вас благодарю. Вовеки не забуду вашей послуги… Завсегда по всяким
делам буду вашим готовым услужником. Жалуй к нам, Митень… Ох, бишь, Дмитрий Петрович… Жалуйте, сударь, к нам, пожалуйста… На Нижнем базаре у Бубнова
в гостинице остановились, седьмой, восьмой да девятый номера… Жалуй когда чайку откушать, побеседовать… У нас же теперь каждый
день гости — Доронины из Вольска
в той же гостинице пристали, Самоквасов Петр Степаныч…
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про
то знать?.. Сам понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как знать, с кем
в каком
деле будешь?..
На пустынных песчаных берегах
того залива,
в едва проходимых высоких камышах там и сям гнили тогда лежавшие вверх
дном расшивы.
Устроив душу жены,
в тот же
день Доронин уехал к Макарью, там выгодно продал товары, разменял басурманские деньги на русские и воротился
в Вольск с крупным наличным капиталом.
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда было заниматься детьми:
то и
дело в отлучках бывал. Только у него об них и было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу положила она
в деток. И вылился
в них весь нрав разумной матери.
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял
тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый
день стал возить их
в театры,
в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не будет.
Хоть снежку на перву порошу Зиновéй
в тот год и не принес, а Доронин, не будучи псовым охотником, про Зиновьев праздник и не слыхивал, однако ж задумал было
в тот день на всю знакомую Москву пир задать.
Зиновьи раз только
в году бывают — всем знакомым, кто
в святцы поглядывает, было известно, что их поволжский гость
в тот день именинник…
Но как ихняя квартира
в нанято́м доме-особняке на Земляном валу еще не была как следует устроена, а именины пришлись
в пятницу, значит, стола во всей красе устроить нельзя,
то и решили отложить пир до Татьянина
дня, благо он приходился
в скоромный понедельник.
Узнавши о
том, Прасковья Ильинишна
день и ночь стала докучать старому, чтобы отправил он
в ученье Никитушку.
— На
то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода
в плесу — один год мелко, а
в другой
дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так и деньги — на
то коммерция! Конечно, тут самое главное
дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
— Не
в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на
то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для
того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда
в Петров-от
день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не
в пример горчее.
—
То есть как это? — спросил, не понимая,
в чем
дело, Дмитрий Петрович.
— Ладно, приду, — так же тихо ответил Доронин. — А сегодня я с нарочным письмо послал к Меркулову, обо всем ему подробно отписал. На пароход посадил с
тем письмом молодца.
В две недели обернется. Завтра потолкуем, а
делу конец, когда ответ получу. Лучше как хозяйско согласье
в руках — спокойнее…
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что
в рыбном
деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части
дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому
делу как зря поступить? Без хозяйского
то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так,
в ответе перед ним будешь.
— Что ж из
того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по
той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что
дело мое
в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Малиновые переливы вечерней зари, сливаясь с ясным темно-синим небосклоном, с каждой минутой темнели. Ярко сверкают
в высоте поднебесной звезды, и дрожат они на плесу, отражаясь
в тихой воде; почернел нагорный берег, стеной поднимаясь над водою; ярчей разгорелись костры коноводов и пламенные столбы из труб стального завода, а вдали виднеется ярманка, вся залитая огнями.
То и
дело над нею вспыхивает
то белое,
то алое,
то зеленое зарево потешных огней, что жгут на лугах, где гулянья устроены.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль
дело по ночам
в лодке кататься! Теперь и
в поле-то опасно, для
того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом
в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала —
в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
Дуня не спала. Закрыв глаза, все про катанье вспоминала, и ровно живой восставал перед ней удалой добрый молодец, веселый, пригожий красавчик.
То и
дело в ушах ее раздавались звуки его голоса.
Оттого церкви, обыкновенно пустые
в летние праздники,
в тот день полнехоньки народом, а
в раскольничьих моленных домах чуть не всю ночь напролет всенощные поют да часы читают.