Неточные совпадения
— Работниц нам не надо, Марко Данилыч,
в обители своих трудниц довольно. Дунюшке все они сготовят: и помыть, и пошить, и поштопать, и новое платьице могут
сшить, даже башмачки, пожалуй, справят, — сказала Макрина.
Теснятся тут и разряженные
в пух и прах губернские щеголихи, и дородные купцы с золотыми медалями на
шее, и глубокомысленные земские деятели с толстыми супругами под руку, и вертлявые, тоненькие молодые чиновники судебного ведомства, и гордо посматривающие вкруг себя пехотные офицеры.
Был он
в длиннополом, спереди насквозь просаленном нанковом сюртуке, с бумажным плáтом на
шее — значит, не по древлему благочестию: истый старовер плáта на
шею ни за что не взденет, то фряжский обычай, святыми отцами не благословенный.
— То-то виноват!.. Из твоей вины мне не шубу
шить! — вскрикнул Смолокуров. — Чтоб духу ее не было… Зá борт, назад
в воду ее, проклятую. Ишь ты выдумали! Ах вы, разбойники!..
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань
в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не
в батюшку пошел.
В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял
шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи
в лодке, пуще, чем
в бане, угорит.
Только что вышли гости, показался
в передней Василий Фадеев. Разрядился он
в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на
шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки,
в одной руке пуховую шляпу держит,
в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную
шею свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
Вошел
в прихожую Зиновий Алексеич. Наташа быстро подскочила к отцу, сняла с него шапку и повисла у него на
шее, целуя заиндевевшую от мороза родительскую бороду.
В пропитанном жиром нанковом длиннополом сюртуке, с сережкой
в ухе, с грязным бумажным платком на
шее, стало быть, не ихнего поля ягода, не ихнего согласу, по всем приметам, никонианец.
Ревнитель древлего благочестия плата на
шею не намотает и серьги
в ухо не вденет…
Вот сидит он
в мрачном раздумье, склонясь над столом,
в светелке Манефы. Тихо, безмолвно, беззвучно. Двери настежь, и с ясным радостным смехом птичкой влетела она. Шаловлива, игрива, как рыбка, быстро она подбежала, обвила его
шею руками, осияла очами, полными ясных лучей, и уста их слились. Сам не помня себя, вскочил он, но, как сон, как виденье, исчезла она.
Не знает, за что взяться Татьяна Андревна, не придумает, что сказать, кидается из стороны
в сторону, хватается то за одно, то за другое — вконец растерялась, бедная. Стала, наконец, у дивана, наклонилась и окропила слезами обнаженную
шею дочери.
А Василий Фадеев попятился к самому порогу.
В знак покорности склонил он голову, робко вытянул вперед гусиную
шею свою, а сам искоса то и дело поглядывает на вспылившего хозяина.
Воротился на родину. Не пешеходом с котомкой за плечами он домой воротился — три подводы с добром
в Сосновку привел. Всем было то видимо, а про то, что Герасим был опоясан чéресом и что на гайтане вместе с тельником висел у него на
шее туго набитый бумажник, того никто не видел. Много ли зашито серебра и золота
в чéресе, много ль ценных бумаг положено
в бумажнике, про то знал да ведал один лишь Герасим. И после никто никогда о том не узнал.
— Штафету пригнали, — протягивая
в полуотворенную дверь гусиную
шею, робко промолвил Фадеев.
И был ли то сон, была ль явь, сам он не знал того, — видит у своего ложа святолепного старца
в ветхой одежде, на
шее золотой крест с самоцветными каменьями, такой дорогой, что не только у князя, да и
в царской казне такого не бывало.
Воротился казначей с Софронием. Блаженный пришел босиком,
в грязной старенькой свитке, подпоясан бечевкой, на
шее коротенькая манатейка, на голове порыжевшая камилавочка. Был он сед как лунь, худое, бледное, сморщенное лицо то и дело подергивало у него судорогой, тусклые глаза глядели тупо и бессмысленно.
Варвара Петровна с дочерью и Катенька
в таких же точно рубашках,
шеи у них были повязаны батистовыми, а головы шелковыми белыми платками.
— Что Марья Гавриловна? Житьишко ее самое последнее, — сказал Колышкин. — За душой медной полушки не осталось. Все муженек забрал… Ситцевое платьишко
сшить понадобится, так месяца полтора у него клянчит о каких-нибудь трех рублишках… Мало того,
в горничные попала к мужниной полюбовнице.
Пришел к Патапу Максимычу Василий Фадеев, шепотом читая псалом Давида на умягчение злых сердец. Сдавалось ему, что приезжий тысячник либо знает, либо скоро узнает про все плутни и каверзы. Не поплатиться бы спиной тогда, не угодить бы на казенную квартиру за решетку. Вытянув гусиную
шею, робко вошел он
в горницу и, понурив голову, стал у притолоки.
И тут не согласился сесть Василий Фадеев и не сел бы, если бы Чапурин не взял его зá плечи и насильно не усадил. Присел на краешке стула Фадеев, согнулся
в три погибели, вытянул
шею, а сам, не смигаючи, раболепно глядит на Чапурина.
Хоть
шею тогда
в петлю, хоть
в омут головой!..»
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те
в нынешнее время стали
в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут
в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на
шею надевай. За что ж это, Господи!
— Нет, про дверь и думать нечего, — молвил опытный
в воровском деле Миней Парамоныч. Он два года
в остроге высидел, но по милостивому суду был оставлен только
в подозренье, а по мелким кражам каждый раз отделывался тем, что ему накостыляют
шею да и пустят с Богом на новые дела.
— Ни
в токарню, ни
в красильню ни за что на свете не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к тому же за эти дела я и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на
шею, один, по крайней мере, конец. А уж если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять же по письменной части во всякое время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за
шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной
шее // Вертится
в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И
в дверь украдкою глядит.
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку,
шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх,
шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Тот и другая с лаем понесли кольцами хвосты свои
в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась
в платье модного узора и цвета и
в длинных хвостах на
шее: жасмины понеслись по всей комнате.