— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
Как придуманное, а не естественное, сравнение это и неверно само по себе: в начале песни губят пташечку злые люди, а в конце она летит к морю, чтобы спастись от вьюги; вьюги эти сравниваются, значит, с злыми толками, погубившими молодца, а звери лесные ставятся в параллель с морскими волнами.
Крошечной, грациозной пташечкой она носилась возле сильной фигуры Истомина, совсем лежа на его руке и едва касаясь пола своими крохотными, вовсе не немецкими ножками.
А жить он любит один, поэтому, как только очередная пташечка начинает его ненавязчиво арканить, перевозя в его хату свои тапочки и зубную щётку, он очень быстро её спроваживает, обрубая все концы.
Рассыпались витязи по лесу, наставили сетей да силков, думали много поймать, а не добыли даже и мелкой пташечки.
А жить он любит один, поэтому, как только очередная пташечка начинает его ненавязчиво арканить, перевозя в его хату свои тапочки и зубную щётку, он очень быстро её спроваживает, обрубая все концы.