Умаялись люди Божьи от радельных трудов. Солнце давно уж с полден своротило, а они все еще покоятся. Дуня пробудилась всех прежде. Тихо поднялась она с постели, боясь разбудить Вареньку, и неодетая села на кровати.
— Так же все, Максимыч, не лучше, не хуже, — отвечала Аксинья Захаровна. — С места подняться не могу, все бока перележала. Один бы уж конец — а то и сама измаялась и других измучила.
— Сто тысяч! — вскликнула Акулина. — Вот где деньги-то! У купцов да у бояр, а мы с голоду помирай! Им тысячи плевое дело, а мы над каждой копейкой трясись да всю жизнь майся. А ведь, кажись, такие же бы люди.
— Все так же, Микешенька, все так же, родной. Не лучше, не хуже, измаялась я совсем, — отвечала со стоном Аксинья Захаровна и с ясной улыбкой глядя на брата. — Ты где летал, где был-побывал? — ласково она промолвила.
Ведунью в городе знали и уважали, но по пустякам не обращались, ведь сварливая старуха могла и прогнать с таким напутствием, что незадачливый проситель неделю животом маялся.
Нечего дурью маяться – нужно взять себя в руки, всё забыть и спокойно воспитывать ребёнка.
Ведунью в городе знали и уважали, но по пустякам не обращались, ведь сварливая старуха могла и прогнать с таким напутствием, что незадачливый проситель неделю животом маялся.
Пришлось целый день маяться и снова его сгребать да в стога метать.