— Вот и хорошо, вот и прекрасно, ты мне и пополнишь, — молвил на то Смолокуров. — А то на мои именины, на Марка Евангелиста, двадцать пятое число апреля месяца, ежели когда у меня на дому служба справляется, правят ее по «Общей минеи» — апостолам службу, а самому-то ангелу моему, Марку Евангелисту, служить и не по чем.
— Есть у меня икона хорошá Марка-то Евангелиста, — сказал он. — Редкостная. За рублевскую выдавать не стану, а больно хороша. Московских старых писем. Годов сот четырех разве что без маленького.
— А ты, земляк, за шутку не скорби, в обиду не вдавайся, а ежели уж очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим голосом у Герасима Силыча.
— Царицына в золотой ризе сканно́го дела с лазуревыми яхонты, с жемчугами, работа тонкая, думать надо — греческая, а Марк Евангелист в басменном окладе.
Дня через три по приезде в Сосновку Герасим Силыч, разобрав купленные книги и сделав им расценку, не дожидаясь записки Марка Данилыча, поехал к нему с образами Марка Евангелиста и преподобной Евдокии и с несколькими книгами и рукописями, отобранными во время дороги Смолокуровым.
— Что вашей милости требуется? — сухо отозвался Чубалов, вспомянув про Марка Евангелиста да про Евдокию преподобно-мученицу. После продажи тех икон он еще впервые видел земляка и соседа любезного.
В общем фигура напоминала духовного, даже, пожалуй, одного из евангелистов, но цвет лица был неприятно бледный и нездоровый, глаза мне казались тусклыми.
В Венеции Баранщиков предъявлял свой старый испанский паспорт и получил от местного управления другой печатный паспорт с изображением на оном почивающего в Венеции святого апостола и евангелиста Марка.
Роясь в учебниках, я отыскал «Чтение из четырех евангелистов»; а так как книга эта была в числе учебных руководств и знакомство с ней требовалось для экзаменов, то я принялся и за нее наравне с другими учебниками.
Вопрос о том, как согласуются между собой повествования четырёх евангелистов и существует ли между ними взаимозависимость, занимал христианских авторов уже в III веке.
Не во всех случаях, когда повествования двух или трёх евангелистов совпадают не только по смыслу, но и текстуально, это должно непременно означать обращение к единому письменному источнику.
Вопрос о том, как согласуются между собой повествования четырёх евангелистов и существует ли между ними взаимозависимость, занимал христианских авторов уже в III веке.
Тут можно видеть библейские сюжеты, символы евангелистов, аллегории пороков и добродетелей, вплетённые в растительный орнамент.
Не во всех случаях, когда повествования двух или трёх евангелистов совпадают не только по смыслу, но и текстуально, это должно непременно означать обращение к единому письменному источнику.