В убогой избе Абрамовой не лучина дымит, а свечи горят, и промеж тех свечей самовар на столе ровно жар горит, и вокруг стола большие сидят и малые, из хороших одинаких у всех чашек чай распивают с мягким папушником.
И рвет и мечет, на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то на того, то на другого кидается с бранью, с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного часа не хотим работать у облая».
Вершинин(встает). Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!
Вечером мы собрались в клубе, то есть в одной из самых больших комнат, где жило больше постояльцев, где светлее горела лампа, не дымил камин и куда приносили больше каменного угля, нежели в другие номера.
Когда замерла в воздухе на высоте метров пятидесяти, на небольшую прогалину вышел орк с луком, поджёг привязанный к стреле пучок травы, тут же начавший нещадно дымить, и выстрелил в мою сторону.
Который сидит у камина, дымит трубкой и неторопливо вспоминает вслух свою жизнь, полную опасностей и приключений.
Какой-то мужчина в майке дымил сигарой у открытого окна и сплёвывал на тротуар двумя этажами ниже.
Когда замерла в воздухе на высоте метров пятидесяти, на небольшую прогалину вышел орк с луком, поджёг привязанный к стреле пучок травы, тут же начавший нещадно дымить, и выстрелил в мою сторону.