Неточные совпадения
А еще ниже, за Камой, степи раскинулись, народ там другой:
хоть русский, но не таков,
как в Верховье.
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры
как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая сторона,
хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Живет заволжанин
хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано,
хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться,
как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато,
как ни плоха работа,
как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить,
хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Хоть за Волгой грамотеи издавна не в диковину, но таких,
как Алексей Лохматый, и там водится немного: опричь Божественных книг, читал гражданские и до них большой был охотник.
— Кого же?.. Кого?.. — допытывалась Фленушка. — Скажи, кого? Право, легче будет… Ну,
хоть зовут-то
как?
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет.
Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка, не утруждайся», — не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и
хоть самой неможется, стряпка к печи не смей подходить.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай
как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну
хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Заладил себе,
как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя.
Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
На другой день после того у Чапуриных баню топили.
Хоть дело было и не в субботу, но
как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему
хоть каждый день баню топи.
—
Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?..
Какие слова говорила?.. Зачем же было душу мою мутить? Теперь не знаю, что и делать с собой —
хоть камень на шею да в воду.
— Поразговори ты ее, — говорила Аксинья Захаровна, — развесели
хоть крошечку. Ведь ты бойкая, Фленушка, шустрая и мертвого рассмешишь,
как захочешь… Больно боюсь я, родная… Что такое это с ней поделалось — ума не могу приложить.
— А вот
какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать,
хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я за него не пойду. В том и есть воля девичья. Кого полюблю, за того и отдавай, а воли моей не ломай.
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно
хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа ради, по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где день, где ночь проведет, где обносочки
какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла девочка.
Горько бывало безродной сиротке глядеть,
как другие ребятишки отцом, матерью пригреты, обуты, одеты, накормлены, приголублены, а ее кто приласкает, ей кто доброе словечко
хоть в Светло Христово воскресенье вымолвит?
Немало людей на Дарью заглядывалось, но она
хоть и солдатка,
как есть мирской человек, но берегла себя строго, умела подлипал от себя подальше спроваживать.
Хоть ни в чем не нуждалась Никитишна, но всегда не только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам и к деревенским тысячникам столы строить,
какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
— Чтой-то, батька,
какой ноне спесивый стал, — возразила Никитишна. — Заночевал бы, завтра пообедал бы. Чуть брожу, а для гостя дорогого знатный бы обедец состряпала. Наши ключовски ребята лось выследили, сегодня загоняли и привезли. Я бы взяла у них лосиного мясца, да такое б тебе кушанье состряпала,
хоть царю самому на стол. Редко ноне лосей-то стали загонять. Переводятся что-то.
Там лежал он, в сотый раз передумывая,
как бы раздобыться деньжонками,
хоть двугривенным каким-нибудь, чтобы сбегать в Захлыстинский кабак и, отведя там душу, воротиться, пока не приехал еще домой Патап Максимыч.
— Так-то так, уж я на тебя
как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя
хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
А другие-прочие
хоть рукой махни — ничего не стоящие люди,
как есть никакого звания не стоящие!
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь к Лохматому, — пригляди
хоть ты за ним, голубчик,
как гости-то приедут… Не допускай ты его к тому столу, не то ведь разом насвищется.
Хоть нашего брата возьмите,
как при нашей то есть коммерции станешь грехи замаливать?
Ваше дело женское, еще туда-сюда, потому что домоседничаете и молитвам больше нашего навыкли, а
как наш-от брат примется, курам на смех —
хоть дело все брось…
— Знатное винцо, — сказал Данило Тихоныч, прихлебывая лафит. —
Какие у вас кушанья,
какие вина, Патап Максимыч! Да я у Стужина не раз на именинах обедывал, у нашего губернатора в царские дни завсегда обедаю — не облыжно доложу вам, что вашими кушаньями да вашими винами
хоть царя потчевать… Право, отменные-с.
Не гнушался и табашниками, и
хоть сроду сам не куривал, а всегда говаривал, что табак зелье не проклятое, а такая же Божья трава,
как и другие; в иноземной одежде, даже в бритье бороды ереси не видал, говоря, что Бог не на одежу смотрит, а на душу.
Хоть бы раз
какому ни на есть молодцу ласковое словечко промолвила,
хоть бы раз на кого взглянула приветливо.
— Да ты расскажи по порядку,
как этим делом надо орудовать,
как его в ход-от пустить? — допрашивал паломника Патап Максимыч. —
Хоть наше дело не то, чтобы луб драть, однако ж по этому делу, что про лыкодеров ты молвил, то и к нашему брату пристало: в понятии не состоим, взяться не умеем.
—
Хоть убей — в толк не возьму, — возразил Патап Максимыч. — Про
какие же сто тысяч поминаешь?
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое дело!..
Как же это? Будь он
хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
Хоть бы зимница
какая попалась…
Одной строке достаточно залететь в рой слепней, вьющихся над конями, чтобы целая тройка,
хоть и вовсе притомленная, закусив удила, лягаясь задними ногами и отчаянно размахивая по воздуху хвостами, помчалась зря,
как бешеная, сломя голову…
Хоть заработки у лесников не Бог знает
какие, далеко не те, что у недальних их соседей, в Черной рамени да на Узоле, которы деревянну посуду и другую горянщину работают, однако ж и они не прочь сладко поесть после трудов праведных.
— Не сговоришь с тобой, — горячился Патап Максимыч, —
хоть кол ему теши на лысине: упрям,
как черт карамышевский, прости Господи!..
Хоть и бедны наши деревни, не то что на Волге, аль, может, и по вашим раменям, однако ж свою сторону ни на
каку не сменяем…
— А кому заплатишь-то?.. Платить-то некому!.. — отвечал дядя Онуфрий. — Разве можно артельному леснику с чужанина
хоть малость
какую принять?.. Разве артель спустит ему хошь одну копейку взять со стороны?.. Да вот я старшой у них, «хозяином» называюсь, а возьми-ка я с вашего степенства
хоть медну полушку, ребята не поглядят, что я у них голова, что борода у меня седа, разложат да таку вспарку зададут, что и-и… У нас на это строго.
—
Как так?.. — возразил Патап Максимыч. — Да вы же сами сказали, что, заплативши деньги на всех, могу я
хоть всю артель тащить.
Но тем дело не кончилось: надо было теперь старшого выбирать на место уезжавшего Онуфрия. Тут уж
какой шум да гам поднялись, что
хоть вон беги,
хоть святых выноси.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй, вот
хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша и по правде станет поступать, все уж ему такой веры не будет и слушаться его,
как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
А коли
какое стороннее дело подойдет, вот
хоть бы ваше, тут он ни при чем, тут уж артель что хочет, то и делает.
— После Евдокии-плющихи,
как домой воротимся, — отвечал Артемий. — У хозяина кажда малость на счету… Оттого и выбираем грамотного, чтоб умел счет записать… Да вот беда — грамотных-то маловато у нас; зачастую такого выбираем, чтоб
хоть бирки-то умел хорошо резать. По этим биркам аль по записям и живет у нас расчет. Сколько кто харчей из дома на зиму привез, сколько кто овса на лошадей, другого прочего — все ставим в цену. Получим заработки, поровну делим. На Страшной и деньги по рукам.
—
Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч, так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается…
Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
Вне ограды
хоть бы
какой клевушок.
«Эка здоровенный игумен-то
какой, ровно из матерого дуба вытесан… — думал, глядя на него, Патап Максимыч. — Ему бы не лестовку в руку, а пудовый молот… Чудное дело,
как это он с разбойниками-то не справился… Да этакому старцу
хоть на пару медведей в одиночку идти… Лапища-то
какая!.. А молодец Богу молиться!..
Как это все у него стройно да чинно выходит…»
Узнав из письма, присланного паломником из Лукерьина, что Патапа Максимыча
хоть обедом не корми, только выпарь хорошенько, отец Михаил тотчас послал в баню троих трудников с скобелями и рубанками и велел им
как можно чище и глаже выстрогать всю баню — и полки, и лавки, и пол, и стены, чтобы вся была
как новая. Чуть не с полночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квас с мятой для распариванья веников и поддаванья на каменку.
Такой обед закатил отец Михаил… А приготовлено все было
хоть бы Никитишне впору. А наливки одна другой лучше: и вишневка, и ананасная, и поляниковка, и морошка, и царица всех наливок, благовонная сибирская облепиха [Поляника, или княженика, — rubus arcticus; облепиха — hippophаё rhamnoides, растет только за Уральскими горами.]. А
какое пиво монастырское,
какие меда ставленные — чудо. Таково было «учреждение» гостям в Красноярском скиту.
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну
как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка,
хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало,
хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок
какой.
—
Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. —
Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну,
как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь…
Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
— Посмотрела бы ты, Марьюшка, парень-от
какой, — сказала Фленушка. — Такой молодец, что
хоть прямо во дворец. Высокий да статный, сам кровь с молоком, волос-от черный да курчавый, глаза-то
как угли, за одно погляденье рубля не жаль. А умница-то
какая, смышленый
какой…