Неточные совпадения
— Что
сказал, то и сделаю, когда
захочу, — решительно молвил Патап Максимыч. — Перечить мне не смеет никто.
Худа, что ли, отец ей
хочет? — резко и громко
сказал Патап Максимыч.
— В работники
хочешь? —
сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость
скажу. Не
хотел говорить до поры до времени, да уж, так и быть,
скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых… Будешь в славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
— Да разве сохнуть тебе? —
сказала Фленушка. — Надо же вас свести; жива быть не
хочу, коль не сведу. Надо и его пожалеть. Пожалуй, совсем ума решится, тебя не видаючи.
— Может быть, он и думать-то про меня не
хочет, —
сказала Настя.
— Видела. И он тем же женихом беспокоится, —
сказала Фленушка. — Как
хочешь, Настенька, а вам надо беспременно повидаться, обо всем промеж себя переговорить. Да я сведу вас. Аксинья-то Захаровна велела мне в твою светелку перебраться.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, —
сказала Настя. — Что ни день, то хуже да хуже мне. Мысли даже в голове мешаются.
Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая,
сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце так и замрет… Научила ты меня, как с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год не
хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Да в кельи
захотела, — смеясь,
сказал Патап Максимыч. — Иночество, говорит, желаю надеть. Да ничего, теперь блажь из головы, кажись, вышла. Прежде такая невеселая ходила, а теперь совсем другая стала — развеселая. Замуж пора ее, кумушка, вот что.
— Святая душа, что любит вас, добра вам
хочет. Вот кто она такая: мать ваша, —
сказал детям Иван Григорьич.
— Ну-ка, куманек, перед чайком-то хватим по рюмочке, —
сказал Патап Максимыч, подводя к столу Ивана Григорьича. — Какой
хочешь? Вот зверобойная, вот полынная, а вот трифоль, а то не
хочешь ли сорокатравчатой, что от сорока недугов целит?
Стуколов не выдержал. Раскаленными угольями блеснули черные глаза его, и легкие судороги заструились на испитом лице паломника. Порывисто вскочил он со стула, поднял руку,
хотел что-то
сказать, но… схватив шапку и никому не поклонясь, быстро пошел вон из горницы. За ним Дюков.
— Лучше за Якима замуж иди, —
сказал он Матрене после долгих, напрасных уговоров. — Хоть завтра пущай сватов засылает:
хочешь, честью отдам,
хочешь, «уходом» ступай.
На первой неделе Великого поста Патап Максимыч выехал из Осиповки со Стуколовым и с Дюковым. Прощаясь с женой и дочерьми, он
сказал, что едет в Красную рамень на крупчатные свои мельницы, а оттуда проедет в Нижний да в Лысково и воротится домой к Середокрестной неделе, а может, и позже. Дом покинул на Алексея,
хотя при том и Пантелею наказал глядеть за всем строже и пристальней.
Смолкли ребята, враждебно поглядывая друг на друга, но ослушаться старшого и подумать не смели… Стоит ему слово
сказать, артель встанет как один человек и такую вспорку задаст ослушнику, что в другой раз не
захочет дурить…
— А я так знаю, — молвил дядя Онуфрий, обращаясь к паломнику. — Знаю, отчего вечор твоя матка на сторону воротила… Коли
хочешь,
скажу, чтобы мог ты понимать тайную силу Божию… Когда смотрел в матку-то, в котором часу?
— Говорите же, сколько надо вам за проводника? Три целковых
хотите? —
сказал Патап Максимыч, обращаясь к лесникам.
— Кого
хочешь спрошай, всяк тебе
скажет.
— Артель лишку не берет, —
сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я
скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова. В степи как
хочешь, а в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила спит теперь под землей… На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Правдой, значит, обмолвился злочестивый язык еретика, врага Божия, —
сказал Стуколов. — Ину пору и это бывает. Сам бес, когда
захочет человека в сети уловить, праведное слово иной раз молвит. И корчится сам, и в три погибели от правды-то его гнет, а все-таки ее вымолвит. И трепещет, а сказывает. Таков уже проклятый их род!..
— А вот что, Патап Максимыч, —
сказал паломник, — город городом, и ученый твой барин пущай его смотрит, а вот я что еще придумал. Торопиться тебе ведь некуда. Съездили бы мы с тобой в Красноярский скит к отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верст не будет. Не
хотел я прежде про него говорить, — а ведь он у нас в доле, — съездим к нему на денек, ради уверенья…
— Отец Михей говорит, что есть у него малая толика живеньких окуньков да язей, да линь с двумя щучками, так он
хотел еще уху гостям сготовить, —
сказал отец Спиридоний.
— Теперь мне все как на ладо́нке, —
сказал Колышкин. — Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя
хотят — вот что!.. Много ль просили? Сказывай, не таи…
— А я-то про что тебе говорю? —
сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова я смекнул, что у тебя на уме… Вижу,
хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать… Ну что ж, думаю, пущай его потешится… Другому не спущу, а крестному как не спустить?..
— Э! Перестань. Прежде смерти не умрешь! —
сказала ей Фленушка. — Зубаст Патап Максимыч, да нас с тобой не съесть ему, а и
захотел бы, так не по горлу придемся — подавится. Говорила тебе,
хочешь в шелковых сарафанах ходить?
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед
хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только
сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными словами о покорности родительской воле: за кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала по саду, громче и веселей запела песни свои.
Да и то
сказать надо, не
хочу от врага рода человеческого жену себе пояти, потому сказано: «Перва жена от Бога, втора от людей, третья от беса».
Поехали на ярмарку и Масляниковы, и Залетовы. Свиделись. Макару Тихонычу и сам Залетов по нраву пришелся. «Человек обстоятельный», —
сказал он сыну по уходе его.
Хотя слово то было брошено мимоходом, но, зная отцовский нрав, Евграф так обрадовался, что хоть вприсядку.
— Коли
хочешь со мной родниться, —
сказал Гавриле Маркелычу, — выдавай дочь за меня.
— Когда
хочешь, — ответил Гаврила Маркелыч. — Хоть сегодня же. Привози только наперед купчие билеты. Тут ей и
скажем.
— Да как вам
сказать, сударыня? — ответила Манефа. — Вы ее хорошо знаете, девка всегда была скрытная, а в голове дум было много. Каких, никому, бывало, не выскажет… Теперь пуще прежнего — теперь не сговоришь с ней… Живши в обители, все-таки под смиреньем была, а как отец с матерью потачку дали, власти над собой знать не
хочет… Вся в родимого батюшку — гордостная, нравная, своебычная — все бы ей над каким ни на есть человеком покуражиться…
— То-то и есть, что значит наша-то жадность! — раздумчиво молвил Пантелей. — Чего еще надо ему? Так нет, все мало…
Хотел было поговорить ему, боюсь…
Скажи ты при случае матушке Манефе, не отговорит ли она его… Думал молвить Аксинье Захаровне, да пожалел — станет убиваться, а зачнет ему говорить, на грех только наведет… Не больно он речи-то ее принимает… Разве матушку не послушает ли?
— Право, не придумаю, как бы это уладить, —
сказала Марья Гавриловна. — Анафролия да Минодора с Натальей только слава одна… Работницы они хорошие, а куда ж им за больной ходить? Я было свою Таню предлагала матушке — слышать не
хочет.
— Оборони Господи об этом и помыслить. Обидно даже от тебя такую речь слышать мне! — ответил Алексей. — Не каторжный я, не беглый варнак. В Бога тоже верую, имею родителей —
захочу ль их старость срамить? Вот тебе Николай святитель, ничего такого у меня на уме не бывало… А
скажу словечко по тайности, только, смотри, не в пронос: в одно ухо впусти, в другое выпусти.
Хочешь слушать тайну речь мою?.. Не промолвишься?
— Не говори так, Алексеюшка, — грех!.. — внушительно
сказал ему Пантелей. — Коли жить
хочешь по-Божьему, так бойся не богатого грозы, а убогого слезы… Сам никого не обидишь, и тебя обидеть не допустит Господь.
Оставшись с глазу на глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про свои похожденья во время поездки: и про Силантья лукерьинского, как тот ему золотой песок продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они разругали Силантья за лишние его слова.
Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила, прибавив, что мошенники и такого Божьего человека, как видно,
хотят оплести.
— На празднике-то навести же, —
сказал он. — Отцу с матерью кланяйся да молви — приезжали бы к нам попраздновать, познакомились бы мы с Трифоном Михайлычем, потолковали. Умных людей беседу люблю…
Хотел завтра, ради великого дня, объявить тебе кое-что, да, видно, уж после…
— Так, малехонько, обиняком ему молвил: «Большое, мол, дело
хотел тебе завтра
сказать, да, видно, мол, надо повременить… Ахнешь, говорю, с радости…» Двести целковых подарил на праздник — смекнет…
Дрогнул Алексей, пополовел лицом. По-прежнему ровно шепнул ему кто на ухо: «От сего человека погибель твоя»…
Хочет слово
сказать, а язык что брусок.
— Встань, — повелительно
сказала Манефа. — Старость твою не стану позорить перед всею обителью… На поклоны в часовне тебя не поставлю… А вот тебе епитимья: до дня Пятидесятницы — по тысяче поклонов нá день. Ко мне приходи отмаливать — это тебя же ради, не видали бы. К тому же сама
хочу видеть, сколь велико твое послушание… Ступай!
— Нет, матушка, нет, — взволнованным голосом
сказала Фленушка. — Не поминай мне про это… не бывать мне черницей — не могу и не
хочу.
— Как мне замуж идти?.. За кого?.. — с грустью
сказала Фленушка. — Честью из обители под венец не ходят, «уходом» не пойду… Тебя жаль, матушка, тебя огорчить не
хочу — оттого и не уйду… «уходом»…
— Лег… Вовсе, сердечный, примучился… Посылать никак
хочет тебя куда-то, —
сказала Никитишна. — Ты давно ль приехал? — обратилась она к Алексею.
— Как же это, парень?.. И покойницу не помянул и даров не принял, а еще в доме живешь, —
сказала Никитишна. — Поесть не
хочешь ли? Иди в стряпущую.
— Смотри же, помни, —
сказал Патап Максимыч. — Не
хочу, чтобы страмными речами память ее порочили… Не потерплю ни единого гнилого слова об ней… Пойдет молва — кровавыми слезами наплачешься… Помни мое слово!..
— Дельце одно у меня затевалось, —
сказал Патап Максимыч, — а на почин большой капитал требовался…
Хотел было спросить, не согласны ли будете пойти со мной в складчину?
— Из Питера письма получены, —
сказала Фленушка. — Казанскую у вас
хотят отобрать… Насчет вашего скита велено разузнать: не после ли пожара он ставлен…
— Меня-то, кажись, по посылкам больше
хочет, — смутясь пуще прежнего,
сказал Алексей.
— Вся воля твоя, батюшка, — отозвался Алексей. — Я уж
сказал тебе:
хочешь, так все возьми.