Неточные совпадения
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от
другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит,
и то в урожайный год! Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова сторона!
Накупят
того,
другого у соседей, да
и плавят весной в Понизовье.
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. —
И на разум мне
того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот
и все. Ни смотрин, ни сговора не будет;
и про
то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят
друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем
и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Хоть разумом
те девки от
других и отстали, хоть болтали про них непригожие речи, однако ж они не последними невестами считались.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным
и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату
и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на
то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а
другие считают новых архиереев обли́ванцами
и слышать про них не хотят.
И пошли с
той поры ссоры да свары промеж обителей,
друг с дружкой не кланяются,
друг дружку еретицами обзывают, из одного колодца воду брать перестали.
Поутру на
другой день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч с хозяйкой о
том, как
и чем гостей потчевать.
На
другой день после
того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было
и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да
и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый день баню топи.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни день,
то хуже да хуже мне. Мысли даже в голове мешаются. Хочу о
том, о
другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так
и застелет.
Пошлют беглого с письмом к знакомому человеку,
тот к
другому, этот к третьему, да так за границу
и выпроводят.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только
и дела делал, что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало,
и разъезжает, а неделя прошла,
другая пришла, опять за
те же разъезды.
И у
того и у
другого работника Христа ради просил он гривенничек опохмелиться, но от Патапа Максимыча было строго-настрого заказано: ни под каким видом гроша ему не давать.
Новые соседи стали у
того кантауровца перенимать валеное дело, до
того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с
той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по
другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать,
и зазорно.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла
и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть
и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у
той, ни у
другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
До гробовой доски, до белого савана думать бы да передумывать бедному горюну, если бы
друг не выручил.
Тот же старый
друг,
то же неизменное копье, что
и в прежние года из житейских невзгод выручал,
тот же Патап Максимыч.
— Не мути мою душу. Грех!.. — с грустью
и досадой ответил Иван Григорьич. — Не на
то с тобой до седых волос в дружбе прожили, чтоб на старости издеваться
друг над
другом. Полно чепуху-то молоть, про домашних лучше скажи! Что Аксинья Захаровна? Детки?
— Бог простит, Бог благословит, — сказала, кланяясь в пояс, Манефа, потом поликовалась [У старообрядцев монахи
и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе, не целуются ни между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только «ликуются»,
то есть щеками прикладываются к щекам
другого. Монахам также строго запрещено «ликоваться» с мальчиками
и с молодыми людьми, у которых еще ус не пробился.] с Аграфеной Петровной
и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
Ни жива ни мертва сидела Настя. Аграфена Петровна заводила с ней речь о
том, о
другом, ничего
та не слыхала, ничего не понимала
и на каждое слово отвечала невпопад.
Сидел Стуколов, склонив голову,
и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не
то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал
и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни
друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь.
И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Зачем же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои
друзья, кондовые приятели, а кого не знаешь —
то чада
и домочадцы их.
Свиделись они впервые на супрядках. Как взглянула Матренушка в его очи речистые, как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до
той поры было в очах ее, глядел на нее Божий мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки, как не видят
друга милого. Без Якимушки
и цветы не цветно цветут, без него
и деревья не красно растут во дубравушке, не светло светит солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
А все ж моя Настасья не порогом поперек вам стала, ищите где лучше
и на мне не взыщите, коли до
той поры Настасье
другой жених по мысли найдется.
— А за
то, что он первый опознал про такое богатство, — отвечал Стуколов. — Вот, положим, у тебя теперь сто тысяч в руках, да разве получишь ты на них миллионы, коль я не укажу тебе места, не научу, как надо поступать? Положим,
другой тебя
и научит всем порядкам: как заявлять прииски, как закрепить их за собой… А где копать-то станешь?.. В каком месте прииск заявишь?.. За
то, чтобы знать, где золото лежит, давай деньги епископу… Да
и денег не надо — барыши пополам.
Тропа была неровная, сани
то и дело наклонялись
то на одну,
то на
другую сторону,
и седокам частенько приходилось вываливаться
и потом, с трудом выбравшись из сугроба, общими силами поднимать свалившиеся набок сани.
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая,
то светились алым жаром,
то мутились серой пленкой. В зимнице было темно
и тихо — только
и звуков, что иной лесник всхрапывает, как добрая лошадь, а у
другого вдруг ни с
того ни с сего душа носом засвистит.
Хоть заработки у лесников не Бог знает какие, далеко не
те, что у недальних их соседей, в Черной рамени да на Узоле, которы деревянну посуду
и другую горянщину работают, однако ж
и они не прочь сладко поесть после трудов праведных.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?..
Тем артель
и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед
другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать,
того никоим образом нельзя…
Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так
и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм
и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
Вынул каждый лесник из зепи [Зепь — кожаная, иногда холшовая, мошна привесная, а если носится за пазухой,
то прикрепленная к зипуну тесемкой или ремешком. В зепи держат деньги
и паспорт.] по грошу. На одном Захар накусил метку. Дядя Онуфрий взял шапку,
и каждый парень кинул туда свой грош. Потряс старшой шапкой,
и лесники один за
другим стали вынимать по грошу.
Молчит Чапурин. Хмурится, кусает нижнюю губу
и слегка почесывает затылок. Начинает понимать, что проходимцы его обошли, что он, стыдно сказать, ровно малый ребенок поверил россказням паломника… Но как сознаться?.. Друг-приятель — Колышкин,
и тому как сказать, что плуты старого воробья на кривых объехали? Не три тысячи, тридцать бы в печку кинул, только б не сознаться, как его ровно Филю в лапти обули.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем
и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет,
друг, еще
тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
Пребывание в некоторых обителях лиц из высших сословий, не прекращавшееся со времен смоленских выходцев, а больше
того тесные связи «матерей» с богатыми купцами столиц
и больших городов возвышали
те обители перед
другими, куда поступали только бедные, хотя
и грамотные крестьянки из окрестных селений.
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву
и другие города молодых белиц к богатым одноверцам «стоять негасимую свечу»,
то есть день
и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления»,
и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
Каждое сиротское строенье на свою сторону смотрело: избы, обычной деревенской постройки,
то жались в кучу,
то отделялись
друг от
друга и от обителей просторными пустырями, огородами, кладбищами.
Хоть ни
та, ни
другая об алхимии не слыхивали, но из осетровых потрохов
и подонков растопленного масла умели добывать чистое золото.
Та, что стояла прямо против часовенной паперти, была
и выше
и обширней
других.
— То-то ничего! Сама грешишь
и других на грех наводишь… Ох, девоньки, девоньки, что-то глазыньки у меня слипаются, — прибавила мать Виринея, кладя веретено
и зевая, — хоть бы спели что-нибудь, а
то скучно что-то.
— Известно, миротворица наша, мать Виринея, в дело вступилась… ну
и помирила. На
другой день целое утро она, сердечная,
то к
той,
то к
другой бегала, стряпать даже забыла. Часа три уговаривала: ну, смирились, у нее в келарне
и попрощались.
Спервоначалу Манефа
и соглашалась было оставить ее у Патапа Максимыча до Пасхи, но, заболев в день невесткиных именин
и пролежав после
того три дня, заговорила
другое.
— У медведя лапа-то пошире, да
и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два, не в полтора, одним глазом спи,
другим стереги, а что устережешь, про
то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся
и мне сказывай. Вот
и вся недолга…
Прошла неделя,
другая, третья,
и зоркий глаз бабушки Абрамовны, лазившей за чем-то на чердак, подкараулил, как в темном уголке сада, густо заросшем вишеньем, Масляников не
то шептал что-то Маше на ухо, не
то целовал ее.
Пока Абрамовна раздумывала, сказать аль нет родителям про
то, что подглядела, Масляников, собравшись в путь, попросил Гаврилу Маркелыча переговорить с ним наедине о каком-то важном деле. Долго говорили они в беседке,
и кончился разговор их
тем, что Евграф Макарыч весело распростился со всеми, а Гаврила Маркелыч обещался на
другой день проводить его до пристани.
На
тот раз
тем разговор
и кончился. Но
и этого много было Евграфу. На
другой же день отписал он Гавриле Маркелычу.
Жених пополовел — в лице ни кровинки. Зарыдала Марья Гавриловна. Увели ее под руки. Гаврила Маркелыч совсем растерялся, захмелевший Масляников на сына накинулся, бить его вздумал. Гости один по
другому вон.
Тем и кончился Машин сговор.
Наследники, очень довольные ее непритязательностью, хотя
и называвшие ее за
то дурой, кредиторы, которым с
другого без споров
и скидок вряд ли можно было получить свои деньги, писали к ней ласковые письма, она не отвечала.
Ото всех одаль держалась Марья Гавриловна. С
другими обителями вовсе не водила знакомства
и в своей только у Манефы бывала. Мать Виринея ей пришлась по душе, но
и у
той редко бывала она. Жила Марья Гавриловна своим домком, была у нее своя прислуга, — привезенная из Москвы, молоденькая, хорошенькая собой девушка — Таня; было у ней отдельное хозяйство
и свой стол, на котором в скоромные дни ставилось мясное.
Дочери Патапа Максимыча, жившие у тетки, понравились ей. С самого приезда в скит Марья Гавриловна ласкала девушек, особенно Настю. Бывали у нее еще Фленушка с Марьюшкой,
другие редко,
и то разве по делу какому.
— Напрямик такого слова не сказано, — отвечал Пантелей, — а понимать надо так — какой же по здешним местам
другой золотой песок может быть? Опять же Ветлугу
то и дело поминают. Не знаешь разве, чем на Ветлуге народ займуется?
Марья Гавриловна согласилась на упрашивание Фленушки
и на
другой же день обещалась написать к Патапу Максимычу. К
тому ж она получила от него два письма, но не успела еще ответить на них в хлопотах за больной Манефой.
Настя
и Параша сидят в своих светелках сумрачные, грустные. На что Параша, ко всему безучастная, ленивая толстуха,
и ту скука до
того одолела, что хоть руки на себя поднимать. За одно дело примется, не клеится, за
другое — из рук вон валится: что ни зачнет, тотчас бросит
и опять за новое берется. Только
и отрады, как завалиться спать…