Неточные совпадения
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, —
так и будешь знать, какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след
ли вам по ночам хвосты мочить?
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой,
так из думы вон.
Так, что
ли?.. А?..
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть,
так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не будет
ли у него в тот день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре
ли, пять
ли. Не пойдет
такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с
такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
«Уснула, — подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась, и не чаяла я
такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела, и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На то
ли я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало
ли что может приключиться…
Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А к тебе, Прасковья, я Анафролью пришлю, чтоб и ты не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь, не то смотри!.. Перейди же туда, Фленушка.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно
ли мне от
такого мужа счастья ждать?
— Что ты, Настасья? — смутясь от слов дочери и понизив голос, сказал Патап Максимыч. — В уме
ли?.. Да как у тебя язык повернулся
такое слово сказать?
Так у Алексея дело спорилось, что, пожалуй, не лучше
ли, чем при покойнике Савельиче.
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к
такой должности на одно лето приставить тебя мне не с руки. В годы-то отец отпустит
ли тебя?
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома
ли у отца стал токарничать, в людях
ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было,
так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
— Не токарево это дело, голубушка, — сказал Патап Максимыч. — Из наших работников вряд
ли такой выищется… Рад бы пособить, да не знаю как. Не знаешь
ли ты, Алексей? Не сумеет
ли кто из наших пяльцы ей починить?
— Ишь ты! Еще притворяется, — сказала она. — Приворожить девку бесстыжими своими глазами умел, а понять не умеешь… Совесть-то где?.. Да знаешь
ли ты, непутный, что из-за тебя вечор у нее с отцом до того дошло, что еще бы немножко,
так и не знаю, что бы сталось… Зачем к отцу-то он тебя посылает?
— Ой
ли? Что ж
такое с ней приключилось? — спросил Патап Максимыч.
—
Так…
Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело. Есть
ли женишок-от на примете, а то не поискать
ли?
Пожар
ли случится, Никифор первый на помощь прибежит, бывало, в огонь
так и суется, пожитки спасаючи, и тут уж на него положиться было можно: хоть неделю капельки вина во рту не бывало, с пожару железной пуговицы не снесет.
—
Так не будет
ли такой милости, ваше превосходительство, — сказал Никифор, — чтоб теперь же мне полтинник тот в руки, я бы с «крестником» выпил за ваше здоровье, а то еще жди, пока вышлют медаль. А ведь все едино — пропью же ее.
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие
такие проезжающие попы?.. Что это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь
ли ты, что за
такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня
таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
Мавре было все равно. Ей хоть сейчас с татарином
ли, с жидом
ли повенчаться, а Микешка по старой вере был крепок. Частенько потом случалось, что в надежде на богатого зятя, Патапа Максимыча, к нему в кабаках приставали вольны девицы да мирские вдовицы: обвенчаемся, мол. У Микешки один ответ на
таки речи бывал...
— Не завелся
ли такой? — лукаво поглядывая на крестницу, спросила Никитишна.
Иван Григорьич полюбопытствовал, пощупал невиданное им дотоле пальто, видит, дело-то валеное, значит, сподручное, спросил у барина, где он добыл
такую вещь, и, по его указанью, купил у заезжего на ярмарку чужеземца непромокаемое пальто, дал чуть
ли не четвертную.
Так они ее любили, что ни за какие блага не покинули б в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке, день и ночь думать и передумывать, не случилось
ли чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
И вот уж строит он в Питере каменный дом, да
такой, что пеший
ли, конный
ли только что с ним поверстаются,
так ахают с дива: «Эк, мол, какие палаты сгромоздил себе Патап Максимыч, Чапурин сын!..» «Нечего делать, в гильдию записаться надо, потому что тогда заграничный торг заведем, свои конторы будем иметь!..
— Чтой-то ты, братец! — затараторила мать Платонида. — Возможное
ли дело
такие дела в люди пускать?.. Матрена мне не чужая, своя тоже кровь. Вот тебе Спас милостивый, Пресвятая Богородица Троеручица — ни едина душа словечка от меня не услышит.
Сможешь
ли такое дело сделать?
Разумно и правдиво правила Манефа своей обителью. Все уважали ее, любили, боялись. Недругов не было. «Давно стоят скиты керженские, чернораменские, будут стоять скиты и после нас, а не бывало в них
такой игуменьи, как матушка Манефа, да и впредь вряд
ли будет».
Так говорили про Манефу в Комарове, в Улангере, в Оленеве и в Шарпане и по всем кельям и сиротским домам скитов маленьких.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я
так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать,
так много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что
такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд
ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
— Что ж, по-твоему, на Никифора, что
ли, дом-от покинуть? — рявкнул Патап Максимыч. —
Так он в неделю весь его пропьет да и тебя самое в кабаке заложит.
— Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, — ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты этого парня понять не можешь. Другого
такого не сыщешь… Можешь
ли ты знать, какие я насчет его мысли имею?
—
Так же золотая, из чистого золота лита… И ядра при ней золотые лежат и жеребьи золотые, которыми Стенька Разин по бусурманам стрелял… Ведь он Персиянское царство заполонил. Ты это слыхал
ли?
— Пустое городишь, Патап Максимыч, — сказал паломник. — Мало ль чего народ ни врет? За ветром в поле не угоняешься,
так и людских речей не переслушаешь. Да хоть бы то и правда была, разве нам след за клады приниматься. Тут враг рода человеческого действует, сам треклятый сатана… Душу свою, что
ли, губить! Клады — приманка диавольская; золотая россыпь — Божий дар.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что
ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч,
так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой
такой старицы, во всем христианстве не найдешь!.. Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно
ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
— Нет, касатик, уж прости меня, Христа ради, а у нас уж
такой устав: мирским гостям учреждать особую трапезу во утешение… Вы же путники, а в пути и пост разрешается… Рыбки не припасти
ли?
— Ох ты, отец Михаил!.. Какой ты, право!.. — сказал Патап Максимыч, сдаваясь на слова игумна и решаясь, по его веленью, сотворить послушание. — Нечего делать, — прибавил он, улыбаясь, — послушание паче поста и молитвы.
Так, что
ли, писано, отче?
На склоне
ли Уральских гор, в пустынях
ли Невьянских и Тагильских, иль между Осинскими сходцами [
Так на востоке Европейской России и в Сибири зовут выходцев из разных губерний, поселившихся в обширных, не изведанных еще лесах.
— Эка что ляпнул! — воскликнул Колышкин. — Не ухороню я тайного слова своего крестного!.. Да не грех
ли тебе, толстобрюхому,
такое дело помыслить?.. Аль забыл, что живу и дышу тобой?.. Теперь мои ребятки бродили б под оконьем, как бы Господь не послал тебя ко мне с добрым словом… Обидно даже, крестный,
такие речи слушать — право.
Икнулось
ли на этот раз Стуколову, нет
ли, зачесалось
ли у него левая бровь, загорелось
ли левое ухо — про то не ведаем. А подошла
такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
«
Такие дела, говорит, выпали, что надо беспременно на Низ съехать на долгое время, а у меня, говорит, на двадцать тысяч сереньких водится — не возьмете
ли?» Максим Алексеич радехонек, да десять тысяч настоящими взамен и отсчитал…
—
Так, Ефрема Сирина, — продолжала мать Виринея. — А знаете
ли вы, срамницы, что это за святой, знаете
ли, что на святую память его делать надобно?
— Что ж
так, матушка? — спросила Таифа. — Чем недомогали? Поясница, что
ли, опять?
— Не слыхали ль чего, не гневается
ли она на Патапа Максимыча? — обращаясь ко всем, спросила мать Манефа. — За хлопотами совсем позабыл к ней письмо отписать, в гости позвать ее… Уж
так он кручинится,
так кручинится…
— Не говори
так, Марьюшка, — остановила ее Манефа. — На Бога надейся, сама не плошай… Без меня где ночевала — у Таифы, что
ли?
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София,
так лесом-то ничего, а на поляну как выехали,
такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь
так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что
ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было,
так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что
ли!.. Один бы конец.
— Это кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю по себе. Иной раз до того доходит,
так бы вот взяла да руки на себя и наложила… Приедет, что
ли, Семен-от Петрович?
— Ой
ли!
Такого давно мне хотелось. А платочек?
Понимаешь
ли ты, глупая, что
такое означает одно слово Масляников?..
— Врать, что
ли, стану? — закричал Гаврила Маркелыч, да
так, что жена маленько вздрогнула. — Посватался, — прибавил он, понизив голос.
Заспала
ли Фленушка свою досаду, в часовне
ли ее промолила, но, сидя у Марьи Гавриловны, была в
таком развеселом, в
таком разбитном духе, что чуть не плясать готова была.