Неточные совпадения
Вся деревня сбежится смотреть, как молодые, поклонясь в землю, лежат, не шелохнувшись, ниц перед отцом, перед матерью, выпрашивая прощенья, а отец
с матерью ругают их ругательски и клянут, и
ногами в головы пихают, а после того и колотить примутся: отец плетью, мать сковородником.
При этом, однако ж, весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во все стороны, и брань
с проклятиями при встрече, и топанье
ногами, и битье плетью и ухватом на глазах сбежавшейся деревни: все как следует.
Не первый год знался Снежков
с Патапом Максимычем; давно подметил он в нем охоту стать на купецкую
ногу, во всем обиходе подражать тузам торгового мира.
Долго ходил взад и вперед Патап Максимыч. Мерный топот босых
ног его раздавался по горнице и в соседней боковушке. Аксинья Захаровна проснулась, осторожно отворила дверь и, при свете горевшей у икон лампады, увидела ходившего мужа. В красной рубахе, весь багровый,
с распаленными глазами и всклоченными волосами, страшен он ей показался. Хотела спрятаться, но Патап Максимыч заметил жену.
Манефе жребий вынулся. В
ноги ей вся обитель разом поклонилась, настоятельский жезл ей поднесли и
с пением духовных песен повели ее в игуменские кельи…
Хитрит, окаянная, обмануть, обвести хочется ей человека — села в тот чудный цветок спрятать гусиные свои
ноги с черными перепонками.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес на работу, деревья ронить.] по несколько топоров
с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни
ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
На покой христианским душам спит окаянная сила до самого вешнего Никиты [Осенний Никита — 5 сентября, весенний — 3 апреля.], а
с ней заодно засыпают и гады земные: змеи, жабы и слепая медяница [Слепая медяница — из породы ящериц (anguis fragilis) медянистого цвета, почти без
ног и совершенно безвредна.
— Обмирщился ты весь, обмирщился
с головы до
ног, обошли тебя еретики, совсем обошли, — горячо отвечал на то Стуколов. — Подумай о души спасении. Годы твои не молодые, пора о Боге помышлять.
До десятка собак
с разнообразным лаем, ворчаньем и хрипеньем бросились на вошедших. Псы были здоровенные, жирные и презлые. Кроме маленькой шавки,
с визгливым лаем задорно бросившейся гостям под
ноги, каждая собака в одиночку на волка ходила.
— Не уйдут!.. Нет,
с моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не
с той
ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя по комнате и потирая руки. —
С меня не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и дела веду не первый год… А они со мной ровно
с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
Беглые холопы, пашенные крестьяне, не смогшие примириться
с только что возникшим крепостным правом, отягощенные оброками и податьми слобожане, лишенные промыслов посадские люди, беглые рейтары, драгуны, солдаты и иные ратные люди ненавистного им иноземного строя — все это валом валило за Волгу и ставило свои починки и заимки по таким местам, где до того времени человек
ноги не накладывал.
— Искушение
с вами, девицы, беда, да и только, — бранилась она. — Эти ваши беседы, эти ваши супрядки — просто Господне наказание. Чем бы из Пролога что почитать аль песню духовную спеть, у вас на уме только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди вот, придет матушка, все ей доложу, все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли, что ль? — крикнула она наконец, топнув
ногой.
— Видишь ли,
с чего дело-то зачалось, — продолжала София, растирая игуменье
ноги березовым маслом. — Проезжали это из Городца
с базара колосковские мужики, матери Ларисы знакомые, — она ведь сама родом тоже из Колоскова. Часы у нас мужички отстояли, потрапезовали чем Бог послал да меж разговоров и молвили, будто ихней деревни Михайла Коряга в попы ставлен.
Засим, припадая к стопам
ног вашея честности и паки прося святых ваших молитв, остаемся ваши доброжелатели Никита Зарубин
с сожительницею, снохою и внучатами».
В семейном быту Гаврила Маркелыч был
с головы до
ног домовладыка старорусского завета.
— Да полно тебе!.. Сказано нельзя, так и нельзя, —
с досадой крикнула, топнув
ногой, Аксинья Захаровна. — Приедет отец, просись у него, а мне и не говори и слов понапрасну не трать… Не пущу!
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не
с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да
с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» —
ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
— А кто его знает?
С подаянием, должно быть. В Оленево к нам еще на шестой неделе приехал… А бывал не у всех, у нас в Анфисиной да у матушки Фелицаты… По другим обителям ни
ногой.
Но, узнав, что пошла она
с девицами на гулянку,
ног под собой не заслышал Василий Борисыч…
— Ну? —
с нетерпением, топнув
ногой, молвила Фленушка.
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. —
Ноги твои мыть да воду
с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем, что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
Таня пошла, а Марья Гавриловна, на босу
ногу, в одной сорочке, побежала в горницу, смежную
с той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели глазом, смотрела на Алексея, говорившего
с Таней.
Лекарь приехал. Стрелой полетел навстречу к нему Патап Максимыч.
С рыданьем кинулся ему в
ноги и, охватив колена, восклицал трепетным голосом...
Достала Никитишна нового полотна обернуть
ноги покойнице, новое недержанное полотенце дать ей в руки, было бы чем отереть
с лица пот в день Страшного суда Христова.
И слышит незлобные речи, видит,
с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у
ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
— Где ж вам приметить, сударыня? — ответила Манефа. — Во всем-то кураже вы его не видали… Поглядеть бы вам, как сцепится он когда
с человеком сильней да именитей его… Чем бы голову держать уклонно, а речь вести покорно, ровно коза кверху глядит… Станет фертом, ноги-то азом распялит!.. Что тут хорошего?..
Повалятся архиерею в
ноги да в голос и завопят: «Как родители жили, так и нас благословили — оставьте нас на прежнем положении…» А сами себе на уме: «Не обманешь, дескать, нас — не искусишь лестчими словами, знаем, что в старой вере ничего нет царю противного, на то у Игнатьевых и грамота есть…» И дело
с концом…
— Да начинай же, говорят тебе! — топнув
ногой,
с досадой закричала на него Фленушка. — Скорей!
Патап Максимыч к каждому празднику посылал ему барашка в бумажке: нельзя — сам удельный, но дружбы
с Морковкиным не заводил и к себе в дом его
ногой не пускал.
Из моленной после трапезы отдохнуть разошлись. Фленушка да Марьюшка вместе
с Парашей заперлись в ее светлице. Порывалась туда Устинья Московка, но мать Манефа ее не пустила. Ревностью пылая и в досаде на неудачи, больше получаса растирала канонница
ноги хворой игуменьи, сильно приуставшей после длинных служб и длинного обеда.
Кладочка тоненькая проводнику под
ноги попалась, положил он ее через канаву, и
с шестом в руке, что в деревне мне дали, сух перешел на немецкую сторону…
А потом стало посмелее: пошли на
ногах, а пройдя
с версту, видим — пара лошадей
с телегой стоит, нас дожидаются…
А у меня смелости нет,
с места не могу сдвинуться,
ноги как плети, как есть совсем их подкосило…
Растопилось сердце преданной девушки жалостью, и только что забылась дремотой Марья Гавриловна, поспешно надела она на босу
ногу выступки [Выступки — род женских башмаков
с высокими передами и круглыми носками.], вздела на плечи стеганый капотец, повязала голову шерстяной косыночкой и, не переводя духа, бегом побежала в Елфимово.
— Заспесивилась наша краля, зачванилась, — топнув
с досады
ногой, молвила Фленушка, выходя однажды
с Марьюшкой из домика Марьи Гавриловны. — Битый час сидели у ней, хоть бы единое словечко выронила… В торги, слышь, пускается, каменны палаты закладывать собирается, куда
с нашей сестрой ей водиться!.. А мне наплевать —
ноги моей не будет у грубиянки; и ты не ходи к ней, Марьюшка.
— Пухнет вся, матушка,
ноги стали что бревна, — возразила Ираида. — По моему замечанью, до весны вряд ли она и протянет… А что хорошего больную послать да немощную?.. От благодетелей остуда, да и ей невмоготу… За псалтырем-то день-ночь стоять и здоровый
с непривычки как раз свалится… Как возможно, нездоровых читалок в такие люди посылать?..
И
с этими словами игуменья славной в старые годы княжеской обители повалилась со слезами в
ноги Манефе Чапуриной.
О том же молили Прудовские, Ворошиловские, Федосеевские и Быстренские, о том же молили игуменьи и старицы бедных обителей Каменного Вражка: Напольные, Заречные, Россохины, Салоникеины. И, встав
с мест, припадали к
ногам Манефы, Маргариты и Юдифы.
Вскочила
с кровати Устинья, затопала
ногами и закричала в истошный голос.
«
С одной
ноги колода долой, — думал Василий Борисыч, выслушав радостное известие.
А меньшая сестра говорит: «Я ни ткать, ни прясть не горазда, а когда б на мне Иван-царевич женился, народила б я ему сынов-соколов: во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам часты звезды, пó локоть руки в красном золоте, по колена
ноги в чистом
сéребре…»
Нехотя подал Патап Максимыч ему руку, еще раз
с головы до
ног оглядел Алексея, слегка покачал головой, но сдержался — слова не молвил. Одно вертелось на уме: «Наряд-от вздел боярский, да салтык-от остался крестьянский; надень свинье золотой ошейник, все-таки будет свинья».
— Прочь! — оттолкнув
ногой Парашу, громко закричал Патап Максимыч. — Прочь!.. Убирайтесь!..
С глаз моих долой!.. Знать вас не хочу!.. Духу чтоб вашего не было!..
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим
ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю
ноги. // Но вы замучены
с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Всё хлопает. Онегин входит, // Идет меж кресел по
ногам, // Двойной лорнет скосясь наводит // На ложи незнакомых дам; // Все ярусы окинул взором, // Всё видел: лицами, убором // Ужасно недоволен он; //
С мужчинами со всех сторон // Раскланялся, потом на сцену // В большом рассеянье взглянул, // Отворотился — и зевнул, // И молвил: «Всех пора на смену; // Балеты долго я терпел, // Но и Дидло мне надоел».
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший
с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной // Назвать; но
с головы до
ног // Никто бы в ней найти не мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее
ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, //
С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.