Неточные совпадения
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа
с недоброй славой ее в такой
любви, в таком приближенье держать? Мало ль чего не мелют пустые языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо жил, смирно,
с соседями в
любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто не видал, каждому человеку он по силе своей рад был сделать добро. Пуще всего не любил мирских пересудов. Терпеть не мог, как иной раз дочери, набравшись вестей на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
— У нас
с Настасьей Патаповной равна
любовь, да не равны обычаи.
Но, выселившись из Осиповки, в прежней
любви с Чапуриным остался.
Двумя-тремя годами Груня была постарше дочерей Патапа Максимыча, как раз в подружки им сгодилась. Вырастая вместе
с Настей и Парашей, она сдружилась
с ними. Добрым, кротким нравом,
любовью к подругам и привязанностью к богоданным родителям так полюбилась она Патапу Максимычу и Аксинье Захаровне, что те считали ее третьей своей дочерью.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей
любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою
любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца
с матерью.
— Ах, Грунюшка моя, Грунюшка! — говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее. — Ангельская твоя душенька!.. Отец твой
с матерью на небесах взыграли теперь!.. И аще согрешили в чем перед Господом, искупила ты грехи родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой
любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал… Чистая, святая твоя душенька!..
Девушки правду сказали: не отчуралась от
любви Матрена Максимовна. До той поры она подругам не верила, пока не спозналась
с Якимом Прохорычем.
Не сказала Матрена Максимовна про
любовь свою отцу
с матерью, не ронила словечка ни родной сестре, ни подруженькам: все затаила в самой себе и по-прежнему выступала гордой, спесивою.
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары ни
с кем не заводите, всякому человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный час, оттого что
любовь все грехи покрывает.
Дело понятное: кроме Евграфа, никто еще не относился к ней
с истинной
любовью.
— Что ж, Флена Васильевна?.. —
с глубоким вздохом промолвил он. — Человек я серый, неученый, как есть неотесанная деревенщина… Ровня ль я Настасье Патаповне?.. Ихней
любви, может быть, самые что ни на есть первостатейные купцы аль генералы какие достойны… А я что?
— Ладно, хорошо. Господь вас благословит… шейте
с Богом, — молвила игуменья, глядя полными
любви глазами на Фленушку. — Ах ты, Фленушка моя, Фленушка! — тихо проговорила она после долгого молчания. —
С ума ты нейдешь у меня… Вот по милости Господней поднялась я
с одра смертного… Ну а если бы померла, что бы тогда было
с тобой?.. Бедная ты моя сиротинка!..
Алексей в келарню прошел. Там, угощая путника, со сверкавшими на маленьких глазках слезами
любви и участья, добродушная мать Виринея расспрашивала его про житье-бытье Насти
с Парашей под кровом родительским. От души любила их Виринея. Как по покойницам плакала она, когда Патап Максимыч взял дочерей из обители.
Жизнь была полна и
любви и светлых надежд на долгое счастье
с любимым человеком, но пала гроза, и сокрушилось счастье от прихоти старого сластолюбца.
В таком же алом тафтяном сарафане
с пышными белоснежными рукавами одета была Настя, когда он по приказу Патапа Максимыча впервые пришел к ней в светлицу… когда, улыбаясь сквозь слезы, она страстно взглянула ему в очи и в порыве
любви кинулась на грудь его…
Хоть виду не подавал, хоть ни единым словом никогда никому не высказывал, но
с раннего детства Насти горячо он любил ее преданной и беззаветной
любовью.
Надо покинуть дом, где его, бедняка-горюна, приютили, где осыпали его благодеяньями, где узнал он радости
любви, которую оценить не сумел… Куда деваться?.. Как сказать отцу
с матерью, почему оставляет он Патапа Максимыча?.. Опять же легко молвить — «сыщи другое место»… А как сыщешь его?..
Только половина светлицы была видна ему. На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а на нем в золотых окладах иконы
с зажженными перед ними свечами и лампадами. На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы
с неконченной работой… О! у этих самых пялец, на этом самом месте стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой
любви… На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
Ден через пять огляделся Алексей в городе и маленько привык к тамошней жизни. До смерти надоел ему охочий до чужих обедов дядя Елистрат, но Алексей скоро отделался от его наянливости. Сказал земляку, что едет домой, а сам
с постоялого двора перебрался в самую ту гостиницу, где обедал в день приезда и где впервые отроду услыхал чудные звуки органа, вызвавшие слезовую память о Насте и беззаветной
любви ее, — звуки, заставившие его помимо воли заглянуть в глубину души своей и устыдиться черноты ее и грязи.
— Любиться-то мы любимся, голубчик мой, — сказала Паранька, — да все ж под страхом, под боязнью. А мне вольной
любви хочется! Передо всеми бы людьми добрыми не зазорно было обнять тебя, не украдкой бы говорить
с тобой речи любовные, не краснеть да не зариться со стыда перед подругами…
А Марье Гавриловне
с каждым днем хуже да хуже. От еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая
любовь к своей «сударыне» не дает Тане покою ни днем, ни ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, — на себя грех сойму, на свою голову сворочу силу демонскую, а не дам хилеть да болеть моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то и будь».
Слова не может вымолвить Таня… Так вот она!.. Какая ж она добрая, приветная да пригожая!.. Доверчиво смотрит Таня в ее правдой и
любовью горевшие очи, и любо ей слышать мягкий, нежный, задушевный голос знахарки… Ровно обаяньем каким
с первых же слов Егорихи возникло в душе Тани безотчетное к ней доверие, беспричинная
любовь и ничем не оборимое влеченье.
— Ангел Божий — вот она какова, тетушка, —
с глубоким чувством
любви порывисто молвила Таня.
И не может надивиться, отчего это
с первого взгляда почувствовала к ней такое доверие, какого ни к кому до того не имела, такую
любовь задушевную, такую близость, какой ни к кому, кроме одного, никогда не чувствовала…
Не дай ей Бог познать третью
любовь. Бывает, что женщина на переходе от зрелого возраста к старости полюбит молодого. Тогда закипает в ней страсть безумная, нет на свете ничего мучительней, ничего неистовей страсти той… Не сердечная тоска идет
с ней об руку, а лютая ненависть, черная злоба ко всему на свете, особливо к красивым и молодым женщинам… Говорят: первая
любовь óт Бога, другая от людей, а третья от ангела, что
с рожками да
с хвостиками пишут.
Но только послышится звонкий голос Алексея, только завидит она его, горячий, страстный трепет пробежит по всему ее телу, память о промелькнувшем счастье
с Евграфом исчезнет внезапно, как сон… Не наглядится на нового друга, не наслушается сладких речей его, все забывает, его только видит, его только слышит… Ноет, изнывает в мучительно-страстной истоме победное сердце Марьи Гавриловны, в жарких объятьях, в страстных поцелуях изливает она кипучую
любовь на нового друга.
Плачется Мать-Сыра Земля: «О ветре-ветрило!.. Зачем дышишь на меня постылою стужей?.. Око Ярилино — красное солнышко!.. Зачем греешь и светишь ты не по-прежнему?.. Разлюбил меня Ярило-бог — лишиться мне красоты своей, погибать моим детушкам, и опять мне во мраке и стуже лежать!.. И зачем узнавала я свет, зачем узнавала жизнь и
любовь?.. Зачем спознавалась
с лучами ясными,
с поцелуями бога Ярилы горячими?..»
И тихо осеняет их радостный Ярило спелыми колосьями и алыми цветами. В свежем утреннем воздухе, там, высоко, в голубом небе, середь легких перистых облаков, тихо веет над Матерью Сырой Землей белоснежная, серебристая объярь Ярилиной ризы, и
с недоступной высоты обильно льются светлые потоки
любви и жизни.
С раннего утра больше половины матерей и белиц из Манефиной обители ушли к соседям праздновать, но, как ни упрашивала мать Таисея самое Манефу не забыть прежней
любви, в такой великий день посетить их обитель, она не пошла, ссылаясь на усталость и нездоровье…
— Разве не вижу я
любви твоей ко мне, матушка? Аль забыла я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу я тебе: одна ты у меня на свете, одну тебя люблю всей душой моей, всем моим помышлением… Без тебя, матушка, мне и жизнь не в жизнь — станешь умирать и меня
с собой бери.
— За
любовь благодарим покорно, Петр Степаныч, за доброе ваше слово, —
с полным поклоном сказала мать Таисея. — Да вот что, мои дорогие, за хлопотами да за службой путем-то я
с вами еще не побеседовала, письма-то едва прочитать удосужилась… Не зайдете ль ко мне в келью чайку испить — потолковали б о делах-то…
— Благодарим покорно, матушка, — сладеньким, заискивающим голоском,
с низкими поклонами стала говорить мать Таисея. — От лица всея нашей обители приношу тебе великую нашу благодарность. Да уж позволь и попенять, за что не удостоила убогих своим посещеньем… Равно ангела Божия, мы тебя ждали… Живем, кажется, по соседству, пребываем завсегда в
любви и совете, а на такой великий праздник не захотела к нам пожаловать.
— Да ты не кланяйся, дело соседское, — молвила Манефа. — Опять же твоя обитель
с нашей, сколько ни помню, всегда заодно, всегда мы
с тобой в
любви да в совете… Как тебе не помочь?.. Только не знаю, послать-то кого.
Посадил он меня
с собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот, говорит, тут кольцо обручальное, отдай его, кому знаешь; только смотри, помни отцовский завет — чтоб это кольцо не распаялось, то есть чтоб
с мужем тебе довеку жить в
любви и совете, как мы
с покойницей твоей матерью жили».
— То колечко, что Марко Данилыч тебе подарил, надо отдать поскорее, —
с улыбкой, полной
любви, сказала Аграфена Петровна.
Но как было угадать ему, что Фленушка нарочно взводит на себя небывальщину, заметя его под окном,
с хитрою мыслью в нем
любовь остудить?
Видя, как почтительно,
с каким уваженьем ведет себя перед Марком Данилычем Самоквасов, замечая, что и родитель говорит
с ним ласково и
с такой
любовью, что редко
с кем он говаривал так, Дуня почаще стала заглядывать на Петра Степаныча, прислушиваясь к речам его. Слышит — он говорит про наследство.
Долго
с сердечной
любовью разговаривал его Колышкин, уверяя, что деньги завтра будут готовы, но это не успокоило Патапа Максимыча… Настина тайна в руках страдника — вот что до самого дна мутило душу его, вот что горем его сокрушало… Не пригрозишь теперь богачу, как грозил дотоль нищему.