Неточные совпадения
Притаив дыханье, глаз не спускали они
с чашки, наполненной
водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой
вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
Аксинья Захаровна
с дочерьми и канонница Евпраксия
с утра не ели, дожидаясь святой
воды. Положили начал, прочитали тропарь и, налив в чайную чашку
воды, испили понемножку. После того Евпраксия, еще три раза перекрестясь, взяла бурак и понесла в моленну.
А из себя видный, шадровит маленько, оспа побила, да
с мужнина лица Настасье
воду не пить; муж-от приглядится, Бог даст, как поживет
с ним годик-другой…
И пошли
с той поры ссоры да свары промеж обителей, друг
с дружкой не кланяются, друг дружку еретицами обзывают, из одного колодца
воду брать перестали.
Шла по
воду тетка Акулина, десятника жена. Поравнявшись
с мужиками, поставила ведра наземь. Как не послушать бабе, про что мужики говорят.
— Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?.. Какие слова говорила?.. Зачем же было душу мою мутить? Теперь не знаю, что и делать
с собой — хоть камень на шею да в
воду.
— Нет, нет, ни за что на свете!.. —
с жаром заговорила Настя. — Удавлюсь, либо камень на шею да в
воду, а за тем женихом, что тятя на базаре сыскал, я не буду…
Стоит там глубокое озеро да большое, ровно как море какое, а зовут то озеро Лопонским [Лоп-Нор, на островах которого и по берегам, говорят, живет несколько забеглых раскольников.] и течет в него
с запада река Беловодье [Ак-су — что значит по-русски белая
вода.].
Вот светится маленькая полынья на грязно-зеленой трясине. Что-то вроде колодца.
Вода с берегами вровень. Это «окно». Беда оступиться в это «окно» — там бездонная пропасть. Не в пример опасней «окон» «вадья» — тоже открытая круглая полынья, но не в один десяток сажен ширины. Ее берега из топкого торфяного слоя, едва прикрывающего
воду. Кто ступит на эту обманчивую почву, нет тому спасенья. «Вадья» как раз засосет его в бездну.
— Вставайте же, вставайте, а вы!.. Чего разоспались, ровно маковой
воды опились?.. День на дворе! — покрикивал дядя Онуфрий, ходя вдоль нар, расталкивая лесников и сдергивая
с них армяки и полушубки.
Еще в песке находят,
воду с той стрелки пьют от рези в животе…
Да пожарче, смотри, топи, чтоб и
воды горячей и щелоку было довольно, а веники в квасу распарь
с мятой, а в
воду и в квас, что на каменку поддавать, тоже мятки положь да калуферцу…
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца
с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много
воды утекло
с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не
вода.
Глаз не спускал
с него Патап Максимыч. Вынул Колышкин из стола вески какие-то, свесил песок, потом на тех же весах свесил его в
воде.
Икнулось ли на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо — про то не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари
с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в
воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую
воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий,
с кем же, как не
с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
Кто эти другие, не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая
с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? — думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую
воду!..»
В городах запрещено употреблять скалу на крыши в предупреждение пожаров, но по деревням она до сих пор в большом употреблении.], утверждались на застрехах и по большей части бывали
с «полицами», то есть
с небольшими переломами в виде полок для предупреждения сильного тока дождевой
воды.
Трудницы меж тем таскали из колодца
воду по кельям, скоблили скребками крыльца, подтирали в кельях и в сенях натоптанные
с вечера следы.
С мужнина лица не
воду пить; какого Бог уродил, таков и будет — все едино…
Клади шесть недель по́ сту поклонов на день, отпой шесть молебнов мученице Фомаиде, ради избавления от блудныя страсти, все как
с гуся
вода, — на том свете не помянется.
Одна советовала умыть матушку
водой с громовой стрелы [Песок, скипевшийся от удара молнии.
Вода, в которую он пущен, считается в простонародье целебною.], другая — напоить ее вином, наперед заморозив в нем живого рака, третья учила — деревянным маслом из лампадки всю ее вымазать, четвертая — накормить овсяным киселем
с воском, а пятая уверяла, что нет ничего лучше, как достать живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая рыбу богоявленской свечой.
— В
воде глубоко, в огне горячо, —
с усмешкой сказала Настасья Патаповна. — Берегись, молодец: потонешь, не то сгоришь.
С женина лица
воду не пить, краса приглядчива, а приданные денежки на всю жизнь пригодятся.
—
С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить, — сказал Патап Максимыч. — По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь [Вешняя
вода поверх речного льда.] коням по брюхо… Кого бы послать
с обозом-то?
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй, в огласку пойдет, — думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы
с Сергеем Андреичем выводить их на свежую
воду, напрасно и Дюкову деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы конец… А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
— Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не
с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в
воду опущенная, и все ты делаешь рывком да
с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
— Истинно так, матушка, — подтвердил Василий Борисыч. — Иначе его и понимать нельзя, как разбойником… Тут, матушка, пошли доноситься об нем слухи один другого хуже… И про попа Егора, что в
воду посадил, и про золото, что
с паломником Стуколовым под Калугой искал… Золото, как слышно, отводом только было, а они, слышь, поганым ремеслом занимались: фальшивы деньги ковали.
Долго рассказывала она Алексею, как матушка Манефа, воротясь из Осиповки
с именин Аксиньи Захаровны, ни
с того ни
с сего слегла и так тяжко заболела, что
с минуты на минуту ожидали ее кончины, — уж теплая
вода готова была обмывать тело покойницы.
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. — Ноги твои мыть да
воду с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем, что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
Лежит Настя, не шелохнется; приустали резвы ноженьки, притомились белы рученьки, сошел белый свет
с ясных очей. Лежит Настя, разметавшись на тесовой кроватушке — скосила ее болезнь трудная… Не дождевая
вода в Мать-Сыру Землю уходит, не белы-то снеги от вешнего солнышка тают, не красное солнышко за облачком теряется — тает-потухает бездольная девица. Вянет майский цвет, тускнет райский свет — красота ненаглядная кончается.
Она сама снесла их за околицу и там
с молитвой пустила по живой
воде — в речку кинула.
— Ну, матушка,
с тобой говорить, что
воду решетом носить, — молвил
с досадой Василий Борисыч. — Что в книге-то писано?.. «Морские плоды». Так ли?..
Всю троицкую ночь
с березками в руках молодые парни и девушки резво и весело,
с громким смехом,
с радостными кликами бегают по полям, гоняя русалок, а на солнечном всходе все вместе купаются в
водах, уже безопасных от ухищрений лукавых водяниц…
Воду с них болящим даем, и по вере пиющих целения бывают.
Рядом
с ним, облокотясь на надолбы и навалившись широкой грудью на поручни перил и от нечего делать поплевывая в
воду, стояло несколько незнакомых ему людей, судя по одеже, торговцев средней руки.
Она у Молявиных пароход купила, «Соболь» прозывается, восемьдесят сил, буксирный, плавал всего только три
воды, строен в
Сóромове у Бенардаки [Пароходный завод близ Нижнего, на Волге, возле дер.
Сóромовой.].
— Да я, — говорит, — скорей детище свое в куль да в
воду, чем за мирского захребетника замуж отдам!.. В нашем роду бесчестных людей не бывало, нам
с Карпушкой родниться не стать.
И сгорит со стыда Степанида Марковна, обзовет недобрым словом бесстыжего, а тому, что
с гуся
вода: стоит ухмыляется да при всем честном народе еще брякнет, пожалуй, во все горло: «Сам своими глазами видел — хошь образ со стены!..
— Смотри только, Алексеюшка,
с Карпушкой-то не больно зарывайся! — молвил Трифон. — У него ведь всяко лыко в строку. Чуть обмолвишься, разом к ответу… А ведь он рад-радехонек всех нас в ложке
воды утопить… Памятлив, собака!
Говорили, что водится Егориха и
с лесною, и
с водяною, и
с полевою нечистью, знается со всею силой преисподнею, черным вороном летает под о́блаки, щукой-рыбою в
водах плавает, серой волчицей по полям рыскает…
«Сидя на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья в
воду пустые горшки грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки дули холодные и в тот год весь хлеб пропал — не воротили на семена…» А еще однажды при Тане же приходила в келарню из обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая,
с камилавкой на боку, мать Меропея…
Суеверный страх объял душу Марьи Гавриловны, когда узнала она, что Таня, сведя знакомство
с колдуньей, клала ей под подушку зелья и давала умываться
водой с волшебных корней, нарытых знахаркой.
— Деньги не
вода —
с неба не капают, сами про то лучше меня знаете, Сергей Андреич, а золото на Ветлуге облыжное… Такими делами мы заниматься не желаем, —
с ужимками, поводя по потолку глазами, сказал Алексей.
Надвинулись сумерки, наступает Иванова ночь… Рыбаки сказывают, что в ту ночь
вода подергивается серебристым блеском, а бывалые люди говорят, что в лесах тогда деревья
с места на место переходят и шумом ветвей меж собою беседы ведут… Сорви в ту ночь огненный цвет папоротника, поймешь язык всякого дерева и всякой травы, понятны станут тебе разговоры зверей и речи домашних животных… Тот «цвет-огонь» — дар Ярилы… То — «царь-огонь»!..
— Еще бы, — ответил Василий Борисыч и, обратясь к саратовцу, молвил: — Все еще не можешь признать?.. А кого ты из воды-то вытащил, как я на салазках
с горы в прорубь попал?..
Затем летит пó небу олень златорогий, затем хочет серебряным копытом
воду студить, что настал день прощанья светлого бога Ярилы
с Матерью Сырой Землей и со всеми земнородными чадами их…
С тоскливым плачем,
с горькими причитаньями,
с барабанным грохотом в лукошки, со звоном печных заслонок и сковород несут Кострому к речке, раздевают и, растрепав солому, пускают нá
воду. Пока
вода не унесет все до последней соломинки, молодежь стоит у берега, и долго слышится унылая песня...
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота!
С лица ведь не
воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…