Неточные совпадения
Волга —
рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век
свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в
руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Бросила горшки
свои Фекла; села на лавку и, ухватясь
руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на
своих соколиков и заревела в источный голос.
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что
руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь, отец прислал. Не
своей волей ты рядиться пришел?
«Пускай посмотрит, — раздумывал он, заложив
руки за спину и расхаживая взад и вперед по горнице, — пускай поглядит Данило Тихоныч, каково Патап Чапурин в
своем околотке живет, как «подначальных крестьян» хлебом-солью чествует и в каком почете мир-народ его держит».
Но когда родительское сердце утолится и
руки колотить новобрачных устанут, мирятся, и тем же ухватом, что мать дочку
свою колотила, принимается она из печки горшки вынимать, чтобы нарочно состряпанным кушаньем любезного зятюшку потчевать.
Не отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только
руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его — полы
своего платья, по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
— Молодость! — молвил старый Снежков, улыбаясь и положив
руку на плечо сыну. — Молодость, Патап Максимыч, веселье на уме… Что ж?.. Молодой квас — и тот играет, а коли млад человек не добесится, так на старости с ума сойдет… Веселись, пока молоды. Состарятся, по крайности будет чем молодые годы
свои помянуть. Так ли, Патап Максимыч?
Там у него двоюродная сестра проживала, мать Платонида. Ей сдал Максим Чапурин дочь
свою с
рук на
руки.
И вот, на скорую
руку простившись с домашними, грянули они разудалую песню и с гиканьем поскакали к
своим зимницам на трудовую жизнь вплоть до Плющихи [Марта 1-го — Евдокии-плющихи.].
Одним махом Петряйка вскочил на верх лесенки и, растворив створцы, высунул на волю белокурую
свою голову. Потом прыгнул на пол и, разведя врозь
руками, удивленным голосом сказал...
Тот добрый человек был Патап Максимыч Чапурин. Спознал он Сергея Андреича, видит — человек хороший, добрый, да хоть ретив и умен — а взялся не за
свое дело, оттого оно у него не клеится и вон из
рук валится. Жалко стало ему бессчастного Колышкина, и вывел он его из темной трущобы на широкую дорогу.
Послушался Колышкин, бросил подряды, купил пароход. Патап Максимыч на первых порах учил его распорядкам, приискал ему хорошего капитана, приказчиков, водоливов, лоцманов, свел с кладчиками; сам даже давал клади на его пароход, хоть и было ему на чем возить добро
свое… С легкой
руки Чапурина разжился Колышкин лучше прежнего. Года через два покрыл неустойку за неисполненный подряд и воротил убытки… Прошло еще три года, у Колышкина по Волге два парохода стало бегать.
До последнего времени существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о том, будто старец Игнатий Потемкин, представленный
своим родичем императрице Екатерине, получил какие-то письма императрицыной
руки, на основании которых нельзя будто бы было никогда уничтожить заведенной им обители.
Бог нам дает много, а нам-то все мало,
Не можем мы, людие, ничем ся наполнить!
И ляжем мы в гробы, прижмем
руки к сердцу,
Души наши пойдут по делам
своим,
Кости наши пойдут по земле на предание,
Телеса наши пойдут червям на съедение,
А богатство, гордость, слава куда пойдут?
Замолк Евграф Макарыч, опустил голову, слезы на глазах у него выступили. Но не смел супротив родителя словечка промолвить. Целу ночь он не спал, горюя о судьбе
своей, и на разные лады передумывал, как бы ему устроить, чтоб отец его узнал Залетовых, чтобы Маша ему понравилась и согласился бы он на их свадьбу. Но ничего придумать не мог. Одолела тоска, хоть
руки наложить, так в ту же пору.
За круглым столом в уютной и красиво разубранной «келье» сидела Марья Гавриловна с Фленушкой и Марьей головщицей. На столе большой томпаковый самовар, дорогой чайный прибор и серебряная хлебница с такими кренделями и печеньями, каких при всем старанье уж, конечно, не сумела бы изготовить в
своей келарне добродушная мать Виринея. Марья Гавриловна привезла искусную повариху из Москвы — это ее
рук дело.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей
своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь
рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель
руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Настя и Параша сидят в
своих светелках сумрачные, грустные. На что Параша, ко всему безучастная, ленивая толстуха, и ту скука до того одолела, что хоть
руки на себя поднимать. За одно дело примется, не клеится, за другое — из
рук вон валится: что ни зачнет, тотчас бросит и опять за новое берется. Только и отрады, как завалиться спать…
И много и долго размышляла Настя про злую судьбу
свою, про
свою долю несчастную. Стоит в молельной, перебирает
рукой шитую бисером и золотом лестовку, а сама все про беду
свою думает, все враг Алешка на ум лезет. Гонит Настя прочь докучные мысли про лиходея, не хочет вспоминать про губителя, а он тут как тут…
Настя принесла умывальник и полотенце. Нечего делать, пришлось Патапу Максимычу смывать с
рук великое
свое прегрешенье.
А у той ровно гири на веки навешены — глаз не может поднять, стоит, опустя взоры летучие, и, ровно девушка-слёточка, ничего на веку
своем не видавшая, перебирает
рукой оборочку шелкового передника.
Рано утром пошел он по токарням и красильням. В продолжение Настиной болезни Патапу Максимычу было не до горянщины, присмотра за рабочими не было. Оттого и работа пошла из
рук вон. Распорядился Алексей как следует, и все закипело. Пробыл в заведениях чуть не до полудня и пошел к Патапу Максимычу. Тот в
своей горнице был.
Возвращаясь в подклет мимо опустелой Настиной светлицы, он невольно остановился. Захотелось взглянуть на горенку, где в первый раз поцеловал он Настю и где, лежа на смертной постели, умоляла она отца не платить злом
своему погубителю. Еще утром от кого-то из домашних слышал он, что Аксинья Захаровна в постели лежит. Оттого не боялся попасть ей на глаза и тем нарушить приказ Патапа Максимыча… Необоримая сила тянула Алексея в светлицу… Робкой
рукой взялся он за дверную скобу и тихонько растворил дверь.
Батюшка отец Игнатий обещался ему здешний народ приговаривать на новы места идти, и великий боярин Потемкин с тем словом к царице возил его, и она, матушка, с отцом Игнатием разговор держала, про здешнее положенье расспрашивала и к
руке своей царской старца Божия допустила.
— Новенькую какую-нибудь, — продолжала Фленушка, не снимая
руки с плеча Василья Борисыча. — Тоску нагнали вы
своим мычаньем. Слушать даже противно. Да ну же, Василий Борисыч, запевай развеселую!..
— Прекрати, — строго сказала Манефа. — У Василья Борисыча не столь грехов, чтоб ему целый веник надо было оплакать [У старообрядцев, а также и в среде приволжского простонародья, держится поверье, что во время троицкой вечерни надо столько плакать о грехах
своих, чтобы на каждый листочек, на каждый лепесток цветов, что держат в
руках, капнуло хоть по одной слезинке. Эти слезы в скитах зовутся «росой благодати». Об этой-то «росе благодати» говорили там и в троицкой псальме поется.].
А у степенных женщин и старушек на тот день
свои заботы — идут они на кладбища и цветными пучками, что держали в
руках за вечерней, прочищают они глазыньки родителям [Пучками цветов или березками обметают они могилы.
— Значит — «Не учи козу, сама стянет с возу, а
рука пречиста все причистит» [Шуточная поговорка про любимовцев.]. Так, что ли, молодец? — продолжал
свои шутки дядя Елистрат.
— Ладно, хорошо… будь по-твоему, — сказал Патап Максимыч, не снимая
рук с плеч Василья Борисыча. — Ну, слушай теперь: сам я дело завожу, сам хочу промысла на Горах разводить — ты только знаньем
своим помогай!
Таня взяла корешок. Знахарка продолжала сбор трав и рытье кореньев… Тихо и плавно нагибала она стройный стан
свой, наклоняясь к земле… Сорвет ли травку, возьмет ли цветочек, выроет ли корень — тихо и величаво поднимает его кверху и очами, горящими огнем восторга, ясно глядит на алую зарю, разливавшуюся по небосклону. Горят ее щеки, высоко подымается грудь, и вся она дрожит в священном трепете… Высоко подняв
руку и потрясая сорванною травой в воздухе, восторженно восклицает...
— Плохо мое здоровье, матушка, — отвечала вдовушка, облокотясь на стол и медленно склоняя на
руку бледное лицо
свое.
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой
рукой переписал «Соболя» на
свое имя, но в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а в этом голова Михайло Васильевич не властен, придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству первого рода… Не купец, а почти что то же.
Впившись глазами в отверстие плахи, стоит возле них по-праздничному разодетая, венком из цветов увенчанная, перворожденная
своей матерью, девочка-подросток с сухой лучиной в высоко поднятой
руке [Непременное условие при добываньи «живого огня», чтоб его приняла перворожденная, непорочная девица.
А в одной из задних уютных горниц, пропитанной запахом воска, деревянного масла и ладана, с кожаной лестовкой в
руке стаивала в это время на молитве молодая княжка Болховская, тщательно скрывая от людей
свое двуперстие…
— Сама знаешь чего!.. Не впервой говорить!.. — молящим голосом сказал Самоквасов. — Иссушила ты меня, Фленушка!.. Жизни стал не рад!.. Чего тебе еще?.. Теперь же и колода у меня свалилась — прадед покончился, — теперь у меня
свой капитал; из дядиных
рук больше не буду смотреть… Согласись же? Фленушка!.. Дорогая моя!.. Ненаглядное мое солнышко!..
На
своем игуменском месте, в длинной соборной мантии, с деревянным посохом в
руке, ровно каменная, недвижимо стояла Манефа и в положенное время твердым голосом творила возгласы.
— Эй, кто там! — зычным голосом крикнул Чапурин. — Беги к Манефе за стаканами да молви ей, спа́сеннице: «Гости, мол, пьют да посуду бьют, а кому-де то не мило, того мы и в рыло!..» Больше бы посуды присылала —
рука, мол, у братца расходилась!.. Знай наших, понимай
своих!..
— Господи, Господи!.. Вот не ждала-то я, не чаяла, — встав с места, всплеснула
руками Манефа и обратила слезящий взор
свой к иконам.
— Наше вам наиглубочайшее! — закатывая под лоб глаза, нескладно повертываясь и протягивая
руку Патапу Максимычу, с ужимкой сказал Алексей. — Оченно ради, почтеннейший господин Чапурин, что удостоили нас
своей визитой!
Всхлипывая и придерживая
рукой левую щеку, сказала на то побитая
своей игуменьей Варварушка...
Сильно дрожала
рука у бедного жениха, когда подписывался он под обыском. Подписавши, тяжело вздохнул Василий Борисыч и громко промолвил заветное
свое...