Неточные совпадения
— Да чтой-то, родной, ты ни
с того ни
с сего
расходился? — тихо и смиренно вмешалась в разговор мужа
с женой мать Манефа. — И слова сказать нельзя тебе, так и закипишь.
Провозился он
с этим делом долго; все токари по своим местам
разошлись, и токарни были на запоре.
Отобедали, по своим местам
разошлись. Патап Максимыч прошел в Настину светелку и сказал Фленушке, чтобы она подождала, покуда он станет
с дочерью говорить, не входила б в светелку.
Ну, друг любезный, Данило Тихоныч, сходились мы
с тобой, не бранились, дай Бог
разойтись не бранясь, а сыну твоему Настасьи моей не видать…
Накануне отъезда, вечером, после ужина, когда Стуколов, Дюков и Алексей
разошлись по своим углам, Аксинья Захаровна, оставшись
с глазу на глаз
с мужем, стала ему говорить...
Со восточной со сторонушки
Подымались ветры буйные,
Расходились тучи черные,
А на тех ли на тученьках
Гром Гремучий со молоньями,
Со молоньями да
с палючими…
Часа через полтора после того, как матери
разошлись по кельям, а белицы
с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный двор Манефиной обители въехала кибитка
с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых
с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи» вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
Кончилась трапеза… Старицы и рабочие белицы
разошлись по кельям, Манефа, присев у растворенного окна на лавку, посадила возле себя Василья Борисыча. Мать Таифа, мать Аркадия, мать Назарета, еще три инокини из соборных стариц да вся певчая стая стояла перед ними в глубоком молчаньи, внимательно слушая беседу игуменьи
с московским послом…
Когда все
разошлись, Василий Борисыч несколько минут дружелюбно побеседовал
с Виринеей про гуслицких Илию
с Енохом и за великую тайну сказал ей, что, отъезжая из Москвы, сам то же слышал на Рогожском от матери Пульхерии… Этим Виринея была очень утешена… Значит, ее правда, не Манефина, значит, не ложное сказал ей старчик, приведенный ронжинскими ребятами… Распрощался наконец и Василий Борисыч
с Виринеей. Последний вышел он из келарни.
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по рукам на кладбище или у ворот дома, где справляют поминки.], и стали
с кладбища
расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая головой, не слыша и не видя подходивших к нему. Пошел домой из последних. Один, одаль других, не надевая шапки и грустно поникнув серебристой головою, шел он тихими стопами.
Крестясь и поминаючи покойницу, низкими поклонами поблагодарив хозяев, тихо народ
разошелся. Чапуринские стряпухи убрали посуду, работники столы и скамьи на двор унесли; улица опустела… По сеням, по клетям да по сенницам улеглись мужики и бабы деревни Осиповки поспать-отдохнуть после сытного обеда. Девки
с ребятишками — в лес по грибы да по ягоды. Пришлые поминальщики, направляясь к своим деревням, разбрелись по разным дорогам.
Из моленной после трапезы отдохнуть
разошлись. Фленушка да Марьюшка вместе
с Парашей заперлись в ее светлице. Порывалась туда Устинья Московка, но мать Манефа ее не пустила. Ревностью пылая и в досаде на неудачи, больше получаса растирала канонница ноги хворой игуменьи, сильно приуставшей после длинных служб и длинного обеда.
И когда
расходились гости на сон грядущий, не сказал он никому ни единого слова, но молча трижды расцеловался
с Васильем Борисычем.
Бывшие у Юдифы на соборе матери, распрощавшись
с комаровскими гостьями,
разошлись по обителям.
Матери
с белицами по своим местам
разошлись, саратовца Василий Борисыч в свою светлицу увел. В келью
с Манефой Аркадия да мать Таисея вошли.
Вскоре по всем сторонам вокруг скита раздались громкие песни и, постепенно стихая, замерли в отдаленье: то прихожие христолюбцы
расходились по деревням
с богомолья.
Только что зачал собор
расходиться, Василий Борисыч торопко вон из келарни… Хочет бежать по знакомой тропе за Каменный Вражек, но тут на беду наткнулся. Только сравнялся
с домиком Марьи Гавриловны, видит — в шелковой красной рубахе сидит у окна развеселый Чапурин.
— Что делать, матушки! —
с горьким вздохом сказала Манефа. — Таков уж уродился у меня братец родимый! Что ни вздумал, никто не моги поперечить…
Расходится — не подходи!..
Поехала в Шарпан Манефа. Все провожали ее, чин чином прощались. Прощалась и Фленушка; бывшие при том прощанье,
расходясь по кельям, не могли надивиться,
с чего это Фленушка так расплакалась — ровно не на три дня, а на тот свет провожала игуменью.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж
расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою //
С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы
расходились полы, а другою стал помогать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал, со свечою в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по крайней мере, они перемигнулись
с Селифаном, и обыкновенно суровая его наружность на этот раз как будто несколько прояснилась.
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока
разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь
с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей
с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Раздобаривая почасту
с дворовыми людьми, он, между прочим, от них разведал, что барин ездил прежде довольно нередко к соседу генералу, что у генерала барышня, что барин было к барышне, да и барышня тоже к барину… но потом вдруг за что-то не поладили и
разошлись.
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал.
С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись,
расходились, довольные своим вечером.