Неточные совпадения
Когда собрались богомольцы и канонница, замолитвовав, стали с хозяйскими дочерьми править
по «Минее» утреню, Аксинья Захаровна торопливо вышла из моленной и в сенях, подозвав дюжего работника, старика Пантелея, что смотрел за
двором и за всеми живущими
по найму, тревожно спросила его...
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая,
дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились.
По другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой много таких.
— Вот тебе тридцать пять рублев, — молвил тысячник, вынимая десятирублевую и отдавая ее Манефе. — Деньги счел
по старине, на ассигнации. Раздай
по рублю на
двор, — примолвил сестре.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские
дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее
по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Тут
по всем
дворам бабам ровно повестку дали; все к колодцу с ведрами сбежались и зачали с Акулиной про чапуринскую свадьбу растабарывать.
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил
по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа ради,
по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж
дворов: бывало, где день, где ночь проведет, где обносочки какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла девочка.
На его стук, заливаясь визгливым лаем, отвечали со
двора собаки, затем послышались чьи-то шаги
по снегу, кто-то окликнул приехавшего, и, когда Чапурин отозвался, ворота на оба полотна распахнулись.
Елфимовский пряничник девочку сдал на часовенном
дворе старице Салоникее. Большая была начетчица та черница — строгая постница, великая ревнительница
по древлему благочестию: двенадцать попов на своем веку от церкви в раскол сманила. И тем также
по бозе ревновала, чтоб городецких подкидышей непременно посолонь в старую веру крестить.
На постоялом
дворе, на одной из широких улиц большого торгового села Воскресенского, в задней чисто прибранной горенке, за огромным самоваром сидел Патап Максимыч с паломником и молчаливым купцом Дюковым. Решили они заночевать у Воскресенья, чтоб дать роздых лошадям, вдосталь измученным от непривычной езды
по зимнякам и лесным тропам.
По совету Стуколова, уговорились ехать в скит пообедавши. Перед самым обедом паломник ушел в заднюю, написал там письмецо и отдал его Силантью. Через полчаса какие-нибудь хозяйский сын верхом на лошади съехал со
двора задними воротами и скорой рысью погнал к Красноярскому скиту.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими
по сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный
двор, аль к батюшке отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
В Улангере, до самой высылки из скитов посторонних лиц (то есть не приписанных к скиту
по ревизии), жили две дворянки, одна еще молоденькая, дочь прапорщика, другая старуха, которую местные старообрядцы таинственно величали «дамою
двора его императорского величества».
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись
по обители: кто на конный
двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
— Говорила я ему про вашу бедность и нужды, вот приходит, мол, Сырная неделя, к великой Четыредесятнице приуготовление, а нашим сиротам не на что гречневой мучки купить да маслица. И Патап Максимыч пожаловал вам, братие и сестры,
по рублю ассигнациями на
двор.
—
По муку да
по крупу на базар вам ездить не надо, — продолжала мать Манефа не допускающим противоречия голосом. — Нечего время попусту тратить. Отпусти, Таифа, сиротам на каждый
двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый
двор по рублю с четвертью приходилось.
По четверти от нашей худости примите, — промолвила Манефа, обращаясь к сиротам.
— Девка придется нам ко
двору, — молвил он сыну, воротясь домой. — Экой ты плут какой, Евграшка! Кажись, и не доспел разумом, а какую паву выследил — умному так впору. Как бы ты
по торговой-то части такой же дока был, как на девок, тебя бы, кажется, озолотить мало… Засылай сваху, дурак!..
Согнать со
двора хотела его Аксинья Захаровна, нейдет: «Меня-де сам Патап Максимыч к себе жить пустил, я-де ему в Узенях нужен, а ты мне не указчица…» И денег уж Аксинья Захаровна давала ему, уйди только из деревни вон, но и тем не могла избавиться от собинки: пропьянствует на стороне дня три, четыре да
по милым родным и стоскуется — опять к сестре на
двор…
— А в раздачу сиротам на каждый
двор по рублю… Каждой сестре, пришедшей в день сей из скудных обителей,
по рублю… Прихожим христолюбцам, кто нужду имеет,
по рублю… И та раздача не из обительской казны, а от моего недостоинства… Раздавать будет мать Таифа… А ты, матушка Таифа, прими, кроме того, двести рублей в раздачу
по нашей святой обители.
Часа через полтора после того, как матери разошлись
по кельям, а белицы с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный
двор Манефиной обители въехала кибитка с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи» вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
На
дворе стояла такая темень, что
по кельям хоть огни вздувай.
— На постоялый тебе? — сказал дядя Елистрат, ухватясь рукою за край Алексеевой тележки. — А ты вот бери отселева прямо… Все прямо, вдоль
по набережной… Переулок там увидишь налево, налево и ступай. Там улица будет, на улице базар; ты ее мимо… Слышь?.. Мимо базара под самую, значит, гору, тут тебе всякий мальчишка постоялый
двор укажет. А не то поедем заодно, я те и путь укажу и все, что тебе надобно, мигом устрою.
Запрыгала тележка
по булыжной мостовой, вдоль и вкось изрытой промоинами и рытвинами, и вскоре земляки добрались до постоялого
двора.
В Городце на горе
По три девки на
дворе...
Крестясь и поминаючи покойницу, низкими поклонами поблагодарив хозяев, тихо народ разошелся. Чапуринские стряпухи убрали посуду, работники столы и скамьи на
двор унесли; улица опустела…
По сеням,
по клетям да
по сенницам улеглись мужики и бабы деревни Осиповки поспать-отдохнуть после сытного обеда. Девки с ребятишками — в лес
по грибы да
по ягоды. Пришлые поминальщики, направляясь к своим деревням, разбрелись
по разным дорогам.
— Ценой-то дорогонек, зато уж и хорош же, — сказал Алексей. — Каменный, двухэтажный, на хорошей улице,
по лицу тринадцать окошек, на
дворе флигеля большие, каменные… Можно будет их внаймы отдавать. Службы тоже все каменные, места пропасть, сад…
Там на
дворе стояла густая толпа разодетых по-праздничному богомольцев.
Чин чином справили свой праздник Бояркины. Постороннего народа за столами на широком
дворе и почетных гостей в тесной келарне было немало. Всем учрежденье за трапезой было довольное. Все обошлось хорошо, уставно и в должном порядке. И когда
по окончании обеда остались в келарне только свои, утомленная хлопотами мать Таисея, присев на лавочке, радостно перекрестилась и молвила...
— Матерям
по ихнему делу иначе нельзя, — отозвался Самоквасов. — Ведь это ихний хлеб. Как же не зазывать покупателей?.. Все едино, что у нас в гостином
дворе: «Что́ изволите покупать? Пожалуйте-с! У тех не берите, у тех товар гнилой, подмоченный, жизни рады не будете!.. У нас тафты, атласы, сукно, канифасы, из панталон чего не прикажете ли?»
Тень-тень, перетень,
Выше города плетень!..
За плетнем-то на горе —
По три девки на
дворе!..
Девки моются, подмываются —
Дружков милых дожидаются.
— Тридцать два варенца, матушка.
По моему расчету на почетны столы за глаза хватит, — сказала мать Виринея. — Пришлым столы на
дворе, чай, будут?.. Не обносить же их варенцами.
— Что?.. Соловушков слушать?.. — весело молвила Фленушка, и беззаботно-веселый смех ее звонко раздался
по Вражку. — Опоздали, молодцы, смолкли соловушки, Петров день на
дворе… Послушать песенок хотите, слушайте, как лягушки квакают… Чу!.. как дергач трещит…
Только что гости долой со
двора, из ближнего городка нарочный прискакал. Послан был он Полуехтом Семенычем с присланным
по почте письмом для немедленной передачи Манефе. Было письмо из губернского города и было надписано на нем: «
По самому нужному делу».
Бросились к окнам.
По обительскому
двору, закинув руки за спину и думчиво склонив голову, тихими шагами удалялся от Манефиной кельи Петр Степаныч Самоквасов.
Фленушка с Марьюшкой ушли в свои горницы, а другие белицы, что ходили гулять с Прасковьей Патаповной, на
дворе стояли и тоже плакали. Пуще всех ревела, всех голосистей причитала Варвара, головница Бояркиных, ключница матери Таисеи. Она одна из Бояркиных ходила гулять к перелеску, и когда мать Таисея узнала, что случилось, не разобрав дела, кинулась на свою любимицу и так отхлестала ее
по щекам, что у той все лицо раздуло.
Совсем уж смерклось, когда свадебный поезд примчался в Свиблово. Взмыленные от быстрой езды лошади въехали прямо к попу во
двор. Сушило в новой суконной рясе, с вышитым шерстями поясом, радостно и весело встретил приехавших. Близится час, когда его никуда не годные половинки претворятся в давно желанный капитал, и он
по хозяйству во всем исправится, дочку замуж выдаст, семинаристам своим хорошие квартиры в городу наймет. Дай только Бог благополучно покончить все, помехи бы грехом не случилось.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего
двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Когда же юности мятежной // Пришла Евгению пора, // Пора надежд и грусти нежной, // Monsieur прогнали со
двора. // Вот мой Онегин на свободе; // Острижен
по последней моде; // Как dandy лондонский одет — // И наконец увидел свет. // Он по-французски совершенно // Мог изъясняться и писал; // Легко мазурку танцевал // И кланялся непринужденно; // Чего ж вам больше? Свет решил, // Что он умен и очень мил.
И между тем душа в ней ныла, // И слез был полон томный взор. // Вдруг топот!.. кровь ее застыла. // Вот ближе! скачут… и на
двор // Евгений! «Ах!» — и легче тени // Татьяна прыг в другие сени, // С крыльца на
двор, и прямо в сад, // Летит, летит; взглянуть назад // Не смеет; мигом обежала // Куртины, мостики, лужок, // Аллею к озеру, лесок, // Кусты сирен переломала, //
По цветникам летя к ручью, // И, задыхаясь, на скамью
Иногда, глядя с крыльца на
двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были
по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
В молчанье они пошли все трое
по дороге,
по левую руку которой находилась мелькавшая промеж дерев белая каменная церковь,
по правую — начинавшие показываться, также промеж дерев, строенья господского
двора.