Неточные совпадения
Судя
по людскому наречному говору — новгородцы в давние Рюриковы
времена там поселились.
Да, кроме того, во
время отлучек из дому
по чужим местам жить в раскольничьих домах бывало ему привольней и спокойней.
У Чапурина можно и вперед денег взять, не откажет; на эти деньги токарню
по весне справили бы, на первое
время хоть не больно мудрящую.
— Оно точно, братец, в прежнее
время Рассохиных обитель была богатая, это правда и
по всему христианству известно, — сказала Манефа.
По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы из разных солодов ставить. Вари большие: ведер
по́ сороку. Слух, что Чапурин на Аксинью-полухлебницу работному народу задумал столы рядить, тотчас разнесся
по окольным деревням. Все деревенские, особенно бабы, не мало раздумывали, не мало языком работали, стараясь разгадать, каких ради причин Патап Максимыч не в урочное
время хочет народ кормить.
— Ну вот, умница, — сказала она, взявши руками раскрасневшиеся от подавляемого волнения Настины щеки. — Молодец девка! Можно чести приписать!.. Важно отца отделала!.. До последнего словечка все слышала, у двери все
время стояла… Говорила я тебе, что струсит… По-моему вышло…
В прежнее
время Иван Григорьич больше
по шляпной части занимался.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу
по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне
время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
Приезжали в то
время к нашему отцу игумну Аркадию зарубежные старцы из молдавских монастырей, в Питере
по соборам были и возвращались восвояси.
И поплыли мы к Царьграду
по Черному морю и, поживши мало
время в Царьграде, переплыли в каюках Мраморное море и тамо опять пришли к нашим старообрядцам, тоже к казакам славного Кубанского войска, а зовется их станица Майносом.
Однако ж путь к Беловодью нам указали и проводника
по малом
времени сыскали…
Не
по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сделал
по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб до поры до
времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего, тот был со Стуколовым заодно. К тому же парень был не говорливого десятка, в молчанку больше любил играть.
—
По нынешним
временам, сударыня Аксинья Захаровна, — продолжал свои речи Данило Тихоныч, — нашему брату купцу, особенно из молодых, никак невозможно старых обычаев во всем соблюсти.
И если где бал, танцуют вплоть до утра, и в театры ездят, в грех того,
по нонешним
временам, не поставляют.
Не обнес Патап Максимыч и шурина, сидевшего рядом с приставленным к нему Алексеем… Было
время, когда и Микешка, спуская с забубенными друзьями
по трактирам родительские денежки, знал толк в этом вине… Взял он рюмку дрожащей рукой, вспомнил прежние годы, и что-то ясное проблеснуло в тусклых глазах его… Хлебнул и сплюнул.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем
по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому
времени просохнет… болотисто уж больно
по тамошним местам.
Когда волки были уже настолько близко, что до любого из них палкой можно было добросить, он расставил спутников своих
по местам и велел,
по его приказу, разом бросать в волков изо всей силы горящие лапы [Горящие ветви хвойного леса; во
время лесных пожаров они переносятся ветром на огромные расстояния.].
Зачала артель галанить пуще прежнего. Спорам, крикам, бестолочи ни конца, ни середки… Видя, что толку не добиться, Патап Максимыч хотел уже бросить дело и ехать на авось, но Захар, что-то считавший все
время по пальцам, спросил его...
Было
время, господин купец, золотое было времечко, да
по грехам нашим миновало оно…
В казачьи
времена атаманы да есаулы в нашу родну реченьку зимовать заходили, тут они и дуван дуванили, нажитое на Волге добро, значит, делили… теперь и званья нашей реки не стало: завалило ее, голубушку, каршами, занесло замоинами [Замоина — лежащее в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча, — то же самое, но поверх песка.], пошли
по ней мели да перекаты…
— Ну! Заговори с тобой, тотчас доберешься до антихриста, — сказал Колышкин. — Каки последни
времена?.. До нас люди жили не ангелы, и после нас не черти будут. Правда с кривдой спокон века одним колесом
по миру катятся.
Беглые холопы, пашенные крестьяне, не смогшие примириться с только что возникшим крепостным правом, отягощенные оброками и податьми слобожане, лишенные промыслов посадские люди, беглые рейтары, драгуны, солдаты и иные ратные люди ненавистного им иноземного строя — все это валом валило за Волгу и ставило свои починки и заимки
по таким местам, где до того
времени человек ноги не накладывал.
Они служили убежищем, «не хотевшим новины Никоновы приняти», но с течением
времени,
по мере того как религиозный фанатизм ослабевал в среде раскольников, скиты теряли первоначальный характер, превращаясь в рабочие общины с артельным хозяйством.
Ко
времени окончательного уничтожения керженских и чернораменских скитов [В 1853 году.] не оставалось ни одного мужского скита; были монахи, но они жили
по деревням у родственников и знакомых или шатались из места в место, не имея постоянного пребывания.
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а на полях и
по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита. То осколки Скандинавских гор, на плававших льдинах занесенные сюда в давние
времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри, побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
По поводу этих мнимых писем была немалая молва во
время уничтожения скитов в 1853 году…
— Злочинницы! — резко сказала Манефа, ходя взад и вперед
по келье. — Бога не боятся, людей не стыдятся!.. На короткое
время обители нельзя покинуть!.. Чем бы молодых учить, а они, гляди-ко!.. Как смирились?
—
По муку да
по крупу на базар вам ездить не надо, — продолжала мать Манефа не допускающим противоречия голосом. — Нечего
время попусту тратить. Отпусти, Таифа, сиротам на каждый двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый двор
по рублю с четвертью приходилось.
По четверти от нашей худости примите, — промолвила Манефа, обращаясь к сиротам.
В то же
время по крутому спуску к реке Казанке, из Тайницких ворот кремля, двинулось другое шествие.
— Полноте, матушка, — отвечала Марья Гавриловна. — Ведь я еще давеча сказала вам… Затем разве я в обители поселилась, чтобы
по пирам разъезжать… Бывала прежде у Патапа Максимыча и еще как-нибудь сберусь, только не в такое
время, как много у него народу бывает…
Горе мне, увы мне во младой во юности!
Хочется пожити — не знаю, как быти,
Мысли побивают, к греху привлекают.
Кому возвещу я гибель, мое горе?
Кого призову я со мной слезно плакать?
Горе мне, увы мне
по юности жити —
Во младой-то юности мнози борют страсти.
Плоть моя желает больше согрешати.
Юность моя, юность, младое ты
время,
Быстро ты стрекаешь, грехи собираешь.
Где бы и не надо — везде поспеваешь,
К Богу ты ленива, во греху радива,
Тебе угождати — Бога прогневляти!..
Я, убогая, говорила тогда: «Потерпите, други любезные, потерпите самое малое
время, явит Господь благодать свою, не предайте слуха словесам мятежным…» И
по милости Господней удержала…
— И беглыми попами торговал, — добавил Василий Борисыч. — Развозил
по христианству… Свел он, матушка, в то самое
время дружбу с паломником одним… Яким Стуколов прозывается.
— Впервой хворала я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все
время была без ума, без памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб после моей смерти никто тебя не обидел… В мое добро матери могут вступиться, ведь
по уставу именье инокини в обитель идет… А что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во
время Настиной болезни особых речей ведено не было…
По всему видно, что Настя тайну свою в могилу снесла… Такими мыслями бодрил себя Алексей, идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
— То-то, смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил…
По нонешнему
времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа не посоветую.
И Марья Гавриловна, и Груня с мужем, и Никитишна с Фленушкой, и Марьюшка со своим клиросом до девятин [Поминки в девятый день после кончины.] остались в Осиповке. Оттого у Патапа Максимыча было людно, и не так была заметна томительная пустота, что в каждом доме чуется после покойника. Женщины все почти
время у Аксиньи Захаровны сидели, а Патап Максимыч,
по отъезде Колышкина, вел беседы с кумом Иваном Григорьичем.
— Коли найдете стоящего человека, заводите пароходы, — сказал Патап Максимыч. —
По нынешнему
времени пароходного дела нет прибыльней. И Сергею Андреичу я тоже пароходами заняться советовал.
По теперешнему гонительному
времени надо бы Патапу Максимычу со всеми ладить — большое ль начальство, малое ли, — в черный день всякое сгодится…
— Ну как братнино-то письмо да в судейские руки попадет! —
по малом
времени зачала горевать игуменья. —
По такому делу всякий клочок в тюрьму волочет, а у приказных людей тогда и праздник, как богатого человека к ответу притянут… Как не притянуть им Патапа?.. Матерóй осетер не каждый день в ихний невод попадает… При его-то спеси, при его-то гордости!.. Да легче ему дочь, жену схоронить, легче самому живому в могилу лечь!.. Не пережить Патапу такой беды!..
— Прекрати, — строго сказала Манефа. — У Василья Борисыча не столь грехов, чтоб ему целый веник надо было оплакать [У старообрядцев, а также и в среде приволжского простонародья, держится поверье, что во
время троицкой вечерни надо столько плакать о грехах своих, чтобы на каждый листочек, на каждый лепесток цветов, что держат в руках, капнуло хоть
по одной слезинке. Эти слезы в скитах зовутся «росой благодати». Об этой-то «росе благодати» говорили там и в троицкой псальме поется.].
— И тому
по малом
времени подобает быти.
Одни еще
по смерти своих основателей обезлюдели; другие уничтожены во
время «Питиримова разоренья» [Питирим — архиепископ Нижегородский (1719–1738), известный своими действиями против раскола в заволжских лесах.].
В это
время скитницы подошли к деревне и стали расходиться
по знакомым. Тут Фленушка успела раздать все привезенные письма.
— Да я бы в тележке, возле лошадок соснул. На воле-то
по теперешнему
времени легче, — ответил Алексей.
— Коли так, Бог тебя благослови, — помолчавши немалое
время, сказал Трифон. — Ищи хорошего места.
По какой же части ты думаешь?
—
По мне, пожалуй, — согласился Алексей. — Теперь же
время обедать.
— Значит, то есть на чем наша старая вера держится, в чем то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно, в чем: перво-наперво в два пёрста молиться, второе дело — в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать… В немецком платье тоже ходить не годится… Ну, да насчет этого
по нынешнему
времени много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед
по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое
время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком
по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи
по правде, не накуролесил ли ты чего?
— Ну так должность твоя вот какая будет, — начал он, продолжая ходить
по комнате и от
времени до
времени взглядывая на Алексея.