Неточные совпадения
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без
матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все, кажется, порядки
идут, как
шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— Сама сиротой я была. Недолго была
по твоей любви да
по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне
послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить
по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца с
матерью.
Сделалась она начетчицей, изощрилась в словопрениях — и
пошла про нее
слава по всем скитам керженским, чернораменским. Заговорили о великой ревнительнице древлего благочестия, о крепком адаманте старой веры. Узнали про Манефу в Москве, в Казани, на Иргизе и
по всему старообрядчеству. Сам поп Иван Матвеич с Рогожского стал присылать ей грамотки, сама
мать Пульхерия, московская игуменья, поклоны да подарочки с богомольцами ей
посылала.
И стали
матери одна за другой
по старшинству подходить к игуменье прощаться и благословляться.
Пошли за ними и бывшие в келье белицы. Остались в келье с игуменьей
мать София да Фленушка с головщицей Марьей.
—
Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и,
по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог
послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте,
матери, простите, братия и сестры.
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы ведь поем попросту, как от старых
матерей навыкли,
по слуху больше… Не больно много у нас, прости, Христа ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину пору заведут догматик — «Всемирную
славу» аль другой какой — один сóблазн: кто в лес, кто
по дрова… Не то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц — много тебе благодарна останусь.
— Впервой хворала я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все время была без ума, без памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб после моей смерти никто тебя не обидел… В мое добро
матери могут вступиться, ведь
по уставу именье инокини в обитель
идет… А что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
У
матерей только и речи, что про Настину болезнь, а добрая Виринея походя плакала, и в келарне у ней все
пошло не по-прежнему: то рыба переварится, то пироги в уголь перегорят.
И, слегка склонив голову,
пошла из келарни. Фленушка да Марьюшка вели ее под руки. Разошлись
по кельям и
матери и белицы. Только Устинья Московка в Виринеиной боковуше что-то замешкалась и вышла последнею изо всех белиц и стариц.
Возвращались другою дорогой.
Шли темным дремучим лесом
по узким тропинкам,
по сгнившим наполовину кладкам. На могилах пустынника Илии и прозорливой
матери Феклы пели каноны. Смирившаяся Аркадия не препятствовала Иосифу «править службу». Галицкий дворянин был очень этим доволен.
Пошли к берегу… Тропинки, проложенные
по роще в разных направлениях, не ширóки — пришлось
идти попарно. Впереди
пошел Марко Данилыч с Аркадией, за ними
мать Никанора с Марьюшкой, потом Прасковья Патаповна с Дуней, сзади всех Василий Борисыч с Фленушкой. Быстро оглянувшись, схватила она его за руку и шепнула...
—
Слава Господу Богу и Пречистой Владычице Богородице, что было у вас все по-хорошему… Устали, поди, с дороги-то? — прибавила она, приветно улыбнувшись. — Ступайте,
матери, с Богом, девицы, отдохните, спокойтесь, Господь да будет над вами. Подите.
— Да, да, — качая головой, согласилась
мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год
пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да…
По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
— Анафролию
послать, так ей до весны у братца
по Насте псалтырь стоять, — раздумывала
мать Манефа.
Кончил Василий Борисыч, встал с места и с поклоном вручил рогожское послание председавшему старцу Иосифу, а тот, не вставая с места, подал его
матери Манефе. Тихий говор
пошел по келарне.
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения
матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают…
Пошел спор
по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
Мать Юдифа вздумала побывать у знакомых игумений Комаровского скита. Кликнула Варю, Дуняшу и Домнушку, с ними
пошла. Аксинья Захаровна тоже вздумала посетить
матерей, живших у Боярковых и Жжениных, и взяла с собой Парашу. Марьюшку позвала
по какому-то часовенному делу уставщица Аркадия, Фленушку —
мать Манефа. Остались в горницах Аграфена Петровна с Дуней Смолокуровой.
Мать Таисея, еще раз поблагодаривши Самоквасова за три красненькие,
пошла хлопотать
по óтправке Устиньи Московки.
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и
матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, //
По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед
идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее
по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив в ее глазах хотя и детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок
пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из
матерей.
По матери пошел,
по Анне Алексевне; // Покойница с ума сходила восемь раз.
Ребенок видит, что и отец, и
мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись
по своим углам; а у кого не было его, тот
шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара и повалил громоздкий обед. И садовник растянулся под кустом в саду, подле своей пешни, и кучер спал на конюшне.
Но в это самое время вышла княгиня. На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «
Слава Богу, отказала», — подумала
мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала
по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.