Неточные совпадения
И то льстило Патапу Максимычу,
что после родителя был он попечителем городецкой часовни, да не таким,
что только по книгам значатся, для видимости полиции, а «истовым», коренным.
На другой день
после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться,
что ему хоть каждый день баню топи.
После этого Алексей несколько раз виделся с Фленушкой. И каждый раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый раз уверяла его,
что Настя до́веку его не разлюбит и, кроме его, ни за кого замуж не пойдет.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы,
что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький
после твоих речей будет… Только ты скрепи себя,
что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай,
после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же.
Что до воскресенья откладывать!
— Уху сварю, — отвечала Никитишна. — Хороших стерлядок добыл Патап Максимыч, живы еще и теперь, у меня в лохани полощутся.
После ухи кулебяку подам, потом лося,
что из Ключова с собой привезла, осетра разварим, рябков в соусе сготовим, жареных индюшек, а
после всего сладкий пирог с вареньем.
Девять годов Груне на Купальницу исполнилось, через месяц
после именин ее поехали отец с матерью к Макарью — там у них в Щепяном ряду на Песках,
что у Стрелки, лавка была.
А теперь вот
что, — продолжал он, значительно понизив голос
после окрику, — на той неделе, накануне Иванова дня, Груня именинница.
Засиял в Вихореве осиротелый дом Заплатина. Достатки его удвоились от приданого, принесенного молодой женой. Как сказал, так и сделал Патап Максимыч: дал за Груней тридцать тысяч целковых, опричь одежи и разных вещей. Да, опричь того, выдал ей капитал,
что после родителей ее остался: тысяч пять на серебро было.
После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа Максимыча и всех, кто тут был,
что у господ в хороших домах так не водится, никто перед чаем ни настойки, ни мадеры не пьет.
— Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы
после проведают,
что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел,
что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а
после того не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал,
что, воротясь
после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то
что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Помнится, ты в Москву уехал тогда, потом пали к нам слухи,
что в монастыре каком-то проживаешь, а
после того и слухов про тебя не стало.
— Этой благодати на Ветлуге больше,
чем в Сибири, — говорил Стуколов, — а главное, здешняя сторона нетронутая, не то
что Сибирь… Мы первые, мы сметанку снимем, а
после нас другие хлебай простоквашу…
— Пятьдесят паев ты себе возьми, вложивши за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. — Не теперь, а
после, по времени, ежели дело на лад пойдет. Не сможешь один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича,
что ли, аль Михайлу Васильича. Это уж твое дело. Все барыши тоже на сто паев — сколько кому достанется.
Хоть заработки у лесников не Бог знает какие, далеко не те,
что у недальних их соседей, в Черной рамени да на Узоле, которы деревянну посуду и другую горянщину работают, однако ж и они не прочь сладко поесть
после трудов праведных.
— А знаешь ли,
что песенник-то сказывал? — спросил
после недолгого молчания Патап Максимыч.
— С удельной и того хуже. Удел земель не продает. Да
что об этом толковать прежде времени? Коли дело пойдет, как уговорились, в Питере отхлопочем за тебя прииски, а коли ты, Патап Максимыч, на попятный, так
после пеняй на себя…
— Все, кто тебя ни заверял, — одна плутовская ватага, — сказал наконец Колышкин, — все одной шайки. Знаю этих воров — нагляделся на них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать: кого по миру пустят, а кого в поганое свое дело до той меры затянут,
что пойдет
после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Завтра
после часов надо сходить к ней, повидаться, гостинцы снести, — озабоченно говорила Манефа. — А вам, матери и девицы, Аксинья Захаровна тоже гостинцев прислала за то,
что хорошо ее ангелу праздновали, по рублю на сестру пожаловала, опричь иного. Завтра, мать Таифа, — прибавила она, обращаясь к казначее, — возы придут. Прими по росписи… Фленушка, у тебя никак роспись-то?
Только знай,
что ему от меня медного гроша не будет ни теперь, ни
после…
Случалось,
что читалка,
после келейных молитв, с Макаром Тихонычем куда-то ночью в его карете ездила, но
что ж тут поделаешь? — враг силен, крепких молитвенников всегда наводит на грех, а бренному человеку как устоять против демонского стреляния?
— То-то, недоглядел, — ворчала Аксинья Захаровна. — Ты такого, батька, натащишь,
что после семеро попов дом-от не пересвятят… Аль не знаешь про Кирьяка преподобного?
— Трифон Михайлыч сам завсегда бывал милостив… А милостивому Бог подает, — сказал Патап Максимыч. — А ты справил ли себе
что из одежи? — спросил он
после недолгого молчания.
— Дальше
что? — спросила Манефа
после молчания, длившегося несколько минут.
— Хоть не ведали мы про такие дела Софроновы, а веры ему все-таки не было, —
после некоторого молчанья проговорила Манефа. — Нет, друг любезный, Василий Борисыч… Дорога Москва, а душ спасенье дороже… Так и было писано Петру Спиридонычу, имели бы нас, отреченных… Не желаем такого священства — не хотим сквернить свои души… Матушка Маргарита в Оленеве
что тебе говорила?
— Дальше
что? — спросила игуменья, подняв голову
после минутного молчанья.
— А
после подушки омофор,
что ли, зачинать? — спросила Фленушка. — Коли Настенька с Парашей приедут, с ними да с Марьюшкой как раз вышьем.
— Ладно, хорошо. Господь вас благословит… шейте с Богом, — молвила игуменья, глядя полными любви глазами на Фленушку. — Ах ты, Фленушка моя, Фленушка! — тихо проговорила она
после долгого молчания. — С ума ты нейдешь у меня… Вот по милости Господней поднялась я с одра смертного… Ну а если бы померла,
что бы тогда было с тобой?.. Бедная ты моя сиротинка!..
— Впервой хворала я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все время была без ума, без памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб
после моей смерти никто тебя не обидел… В мое добро матери могут вступиться, ведь по уставу именье инокини в обитель идет… А
что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
— И то лягу, Таня, — ответила Марья Гавриловна. — Пойдем-ка, разденешь меня… Нет, уж я не пойду к матушке.
После, завтра,
что ль…
После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улицах всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только
что сели за стол, плачеи стали под окнами дома… Устинья завела «поминальный плач», обращаясь от лица матери к покойнице с зовом ее на погребальную тризну...
Только
что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая место сестры Параша раздала оставшиеся
после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна, без вопленниц, пропела к людям «причет...
— Зла не жди, — стал говорить Патап Максимыч. — Гнев держу — зла не помню… Гнев дело человеческое, злопамятство — дьявольское… Однако знай,
что можешь ты меня и на зло навести… — прибавил он
после короткого молчанья. — Слушай… Про Настин грех знаем мы с женой, больше никто. Если ж, оборони Бог, услышу я,
что ты покойницей похваляешься, если кому-нибудь проговоришься — на дне морском сыщу тебя… Тогда не жди от меня пощады… Попу станешь каяться — про грех скажи, а имени называть не смей… Слышишь?
И Марья Гавриловна, и Груня с мужем, и Никитишна с Фленушкой, и Марьюшка со своим клиросом до девятин [Поминки в девятый день
после кончины.] остались в Осиповке. Оттого у Патапа Максимыча было людно, и не так была заметна томительная пустота,
что в каждом доме чуется
после покойника. Женщины все почти время у Аксиньи Захаровны сидели, а Патап Максимыч, по отъезде Колышкина, вел беседы с кумом Иваном Григорьичем.
Дня через три
после похорон завела Марья Гавриловна разговор с Патапом Максимычем. Напомнила ему про последнее его письмо, где писал он,
что сбирается о чем-то просить ее.
— Нет, Марья Гавриловна, не требуется, — отвечал Патап Максимыч. — Признаться, думаю сократить дела-то… И стар становлюсь, и утехи моей не стало… Параше с Груней
после меня довольно останется… Будет
чем отца помянуть… Зачем больше копить?.. Один тлен, суета!..
— А насчет тех двадцати тысяч вы не хлопочите, чтобы к сроку отдать их… Слышала я,
что деньги в получке будут у вас
после Макарья, — тогда и сочтемся. А к Казанской не хлопочите — срок-от, помнится, на Казанскую, — смотрите же, Патап Максимыч, не хлопочите. Не то рассержусь, поссорюсь…
Уже по нескольку раз пропел он с ученицами и воззвахи, и догматик праздника, и весь канон, и великий прокимен вечерни: «Кто Бог великий!» Все как по маслу шло, и московский
посол наперед радовался успеху,
что должен был увенчать труды его…
От согласного пения обученных Васильем Борисычем певиц пришла она в такое умиление,
что не знала, как и благодарить московского
посла.
— Уж как я вами благодарна [В лесах за Волгой говорят: «благодарен вами», вместо «благодарю вас» и т. п.], Василий Борисыч, — говорила Манефа, сидя
после службы с московским посланником за чайным столом. — Истинно утешил, друг… Точно будто я на Иргизе стояла!.. Ангелоподобное пение!.. Изрядное осмогласие!.. Дай тебе, Господи, доброго здоровья и души спасения,
что обучил ты девиц моих столь красному пению… Уж как я много довольна тобой, Василий Борисыч, уж так много довольна,
что рассказать тебе не умею.
Велено переписать все обители Оленевского скита и узнать, давно ли стоят они, не построены ли
после воспрещенья заводить новые скиты, и те,
что окажутся недозволенными, уничтожить…
Навели справку в прежних делах, нашли,
что Шарпанский скит лет пятнадцать перед тем сгорел дотла, а это было
после воспрещенья заводить новые скиты.
— Батюшка, на другое хочу я твоего благословенья просить, —
после долгого молчанья робко повел новую речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое дело вызнал я, слава Богу, до точности. Счеты ль вести, другое ли
что — не хуже другого могу…
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас
после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты
чего?
После того полагал я в Самару писать да в Хвалынь к приятелям — слышал,
что у них на пароходах есть места, а вышло,
что у тебя к тому времени очистилось место.
Инда руки опустились у Алексея, когда дочитал он письмо Патапа Максимыча. «
Что за человек,
что за милостивец! — думает он. — И впрямь не всякий отец об сыне так печется, как он обо мне… И это
после того…
после такой обиды!..»
После того у писаря три дня и три ночи голова болела, а на правую ногу три недели прихрамывал… Паранька в люди не казалась: под глазами синяки, а
что на спине, то рубашкой крыто — не видать… Не сказал Трифон Фекле Абрамовне, отчего у дочери синяки на лице появились, не поведала и Паранька матери, отчего у ней спинушку всю разломило… Ничего-то не знала, не ведала добродушная Фекла Абрамовна.
—
Что Паранька-то? —
после недолгого молчанья спросил Алексей.