Неточные совпадения
Поспорь эдак Аксинья Захаровна с сожителем о мирском,
был бы ей окрик, пожалуй, и волосник бы у ней Патап Максимыч поправил. А насчет скитов да лесов и всего эдакого духовного — статья иная, тут не
муж, а жена голова. Тут Аксиньина воля; за хульные словеса может и лестовкой
мужа отстегать.
У Аксиньи руки опустились. Жаль ей
было расставаться с дочерями, и не раз говаривала она
мужу, что Настя с Парашей не перестарки, годика три-четыре могут еще в девках посидеть.
А из себя видный, шадровит маленько, оспа побила, да с мужнина лица Настасье воду не
пить; муж-от приглядится, Бог даст, как поживет с ним годик-другой…
— Не
будет у меня
мужа, — сдержанно и сухо ответила Настя, перебирая конец передника.
— Заладил себе, как сорока Якова:
муж да
муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
— Ну, вот и слава Богу, — весело проговорила Аксинья Захаровна. —
Будут сироты с блинами на Масленице. А как же бедные-то обители, Максимыч? — продолжала она, обращаясь к
мужу. — И тамошним старицам блинков тоже захочется.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него
был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери
есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого
мужа счастья ждать?
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей
было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему
было посылано, что исправнику денег
было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с
мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Тогда только и праздник
был ей, как иная баба, обозлясь на
мужа либо на свекра, обносочек какой на сиротку наденет.
— Пошел расписывать! — молвил Патап Максимыч. — Везде-то у него грехи да ереси, шагу ты не ступишь, не осудивши кого… Что за беда, что они церковники? И между церковниками зачастую попадают хорошие люди, зато и меж староверами такие
есть, что снаружи-то «блажен
муж», а внутри «вскуе шаташася».
— Как же
будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят
муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч, так уж и
быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
Дама эта действительно по
мужу принадлежала к разряду придворных, но
была вдова гоф-фурьера.].
— Как же мы Страшную-то да Пасху без попа
будем? — унылым голосом спросила у
мужа Аксинья Захаровна.
Хорошей жизни Алексею все хочется, довольства, обилья во всем;
будь жена хоть коза, только б с золотыми рогами, да смирная, покладистая, чтоб не смела выше
мужа головы поднимать!..
И Марья Гавриловна, и Груня с
мужем, и Никитишна с Фленушкой, и Марьюшка со своим клиросом до девятин [Поминки в девятый день после кончины.] остались в Осиповке. Оттого у Патапа Максимыча
было людно, и не так
была заметна томительная пустота, что в каждом доме чуется после покойника. Женщины все почти время у Аксиньи Захаровны сидели, а Патап Максимыч, по отъезде Колышкина, вел беседы с кумом Иваном Григорьичем.
— Как не сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó
муже была. Овдовевши, что мое же дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
Как
есть свят
муж — только пеленой обтереть, да и в рай пустить!..
— От веку дó веку не видать и не знать Москве столь великого подвижника, такового по святоотеческой вере поборника, каков во дни наши среди нас просиял. Многотерпеливый
муж и многострадальный, добрыя ревности и спасительного жития, ревностно и благопокорно среди братии служаще, молитвенного и целомудренного пребывания образ
был всем хотящим спастися…
Крепко схватившись за руки, прыгают они через огонь попарно: не разойдутся руки во время прыжка —
быть паре,
быть мужем-женой, разойдутся — свадьбы не жди…
— Не
муж, — грустно сказала Фленушка. —
Муж должен
быть голова над женой, а тебе надо мной головой в жизнь не бывать…
А если б по родительскому приказу
была я замуж выдана,
мужа бы я почитала, во всем бы воле его покорялась, всем бы ему угождала.
Была б у меня нá
муже рубашка изорванная, одежда б у него незаплатанная,
ел бы не пышно, ложился бы спать натощак.
— Ах ты, шальная!.. Ах ты, озорная!.. — сама смеясь, говорила Дарья Никитишна. — Ухарь-девка, неча сказать! Хорошо, Дуняша, что в Христовы невесты угодила: замуж пошла бы, и нá печи
была бы бита, и ó печь бита, разве только ночью не
была бы бита… От такой жены
мужу одно: либо шею в петлю, либо в омут головой.
— Не
была б я самовольная, жила бы покорливо, почитала бы
мужа, как крест на голове, и все по хозяйству справляла б, как следует… А попался б на горе-несчастье непутный какой и заел бы век мой, зла ему не помыслила б, слова супротивного ему не молвила бы… А не стало бы силы терпеть, сама б на себя руки я наложила.
—
Муж жене должен
быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой —
была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не
было б от меня
мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Тому ли, другому ли
будешь ты женой богоданною, сама
будешь счастлива и
муж твой счастлив
будет.
— Чему смеяться-то? — быстро подняв голову и обводя беседу удивленными глазами, громко сказала Параша. — Известно, что бы делала, чай бы с
мужем пила, обедала бы с ним, гуляла. Он бы из городу гостинцы привозил, платками да платьями дарил меня. Еще-то чего?
А что
буду делать я замужем, как стану с
мужем жить — того я не знаю.
Посадил он меня с собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот, говорит, тут кольцо обручальное, отдай его, кому знаешь; только смотри, помни отцовский завет — чтоб это кольцо не распаялось, то
есть чтоб с
мужем тебе довеку жить в любви и совете, как мы с покойницей твоей матерью жили».
Когда же и сие справедливо, то никак невозможно прияти его: по Апостолу бо подобает епископу быти единыя жены
мужу, а двоеженцы ни в какой духовный чин, не токмо не превысокую степень архиерейства, поставлены
быть не должны.
— Никогда не таила от тебя я мыслей своих, — тихо, с едва заметной грустью молвила Фленушка. — Всегда говорила, что в
мужья ты мне не годишься… Разве не сказывала я тебе, что
буду женой злой, неугодливой? Нешто не говорила, что такова уж я на свет уродилась, что никогда не бывать мне кроткой, покорной женой? Нешто не говорила, что у нас с тобой
будет один конец — либо сама петлю на шею, либо тебе отравы дам?..
— Полно-ка, батька, смеяться-то! — попрекнула
мужа Аксинья Захаровна. — Дó смеху ли тут!.. Эка напасть-то какая, эка напасть!.. Ах, Марья Гавриловна, Марья Гавриловна!.. Можно ль
было чаять того?.. Накажет ее Господь, не пошлет счастья…
— Что правда, то правда, — молвил Патап Максимыч. — Счастья Бог ей не пошлет… И теперь муженек-от чуть не половину именья на себя переписал, остальным распоряжается, не спросясь ее… Горька
была доля Марьи Гавриловны за первым
мужем, от нового, пожалуй, хуже достанется. Тот по крайности богатство ей дал, а этот, году не пройдет, оберет ее до ниточки… И ништо!.. Вздоров не делай!.. Сама виновата!.. Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет. А из него вышел самый негодящий человек.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.