Неточные совпадения
А из себя видный, шадровит маленько, оспа побила, да с мужнина
лица Настасье воду не пить; муж-от приглядится, Бог даст, как поживет с ним годик-другой…
Никифор поднялся. Красное
от пьянства
лицо было все в синяках.
Алексей оставался несколько времени в подклете. Его
лицо сияло, глаза горели. Не скоро мог он успокоиться
от волнения. Оправившись, пошел в сени короба считать.
У Насти
от сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки, что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в
лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Стуколова инда передернуло. За Волгой-то, в сем искони древлеблагочестивом крае, в сем Афоне старообрядства, да еще в самой-то глуши, в лесах, курильщики треклятого зелья объявились… Отсторонился паломник
от тепленки и, сев в углу зимницы, повернул
лицо в сторону.
Думает-передумывает Алексей думы тяжелые. Алчность богатства, жадная корысть с каждым днем разрастаются в омраченной душе его… И смотрит он на свет Божий, ровно хмара темная. Не слыхать
от него ни звонких песен, ни прежних веселых речей, не светятся глаза его ясной радостью, не живит игривая улыбка туманного
лица его.
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я на
лице его, а как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу к нему… И тут… ровно шепнул мне кто-то: «
От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «
От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение — не знаю.
Дрогнул Алексей, пополовел
лицом. По-прежнему ровно шепнул ему кто на ухо: «
От сего человека погибель твоя»… Хочет слово сказать, а язык что брусок.
Мать-земля
от того просыпается, молодеет, красит
лицо цветами и злаками, пышет силой, здоровьем — жизнь по жилам ее разливается…
— Что ж Платонида тебе сказывала?.. Что?.. Говори… все, все говори, — дрожащим
от волнения голосом говорила Манефа, опуская на глаза камилавку и закрывая все
лицо креповой наметкой.
Фленушка подошла к оленевским. Высокая смуглая старица со строгим и умным выраженьем в
лице шла рядом с малорослою толстою инокиней, на каждом шагу задыхавшейся
от жары и непривычной прогулки пешком. То были оленевские игуменьи: Маргарита и Фелицата, во всем с Манефой единомысленные. Фленушка передала им письма на Софонтьевой поляне и там обо всем нужном переговорила.
Ровно оттолкнуло
от перил Алексея. Изумленно взглянул он на торговца. Тот был немолодых лет и степенной наружности, с здоровым румянцем в
лице и полуседыми кудрявыми волосами.
А Устинья следом за ним. Мерными шагами, ходко спешит она к перелеску, огнем пышет
лицо, искрами брызжут глаза, губы
от гнева и ревности так и подергивает. «Коль не мне, никому за тобой не быть!.. Крови твоей напьюсь, а другой не отдам!.. А эту разлучницу, эту змею подколодную!.. Корнями ее обвести, зельем опоить, ножом зарезать!..»
Знал и я Исакия-то — ростом был с коломенску версту, собой детина ражий, здоровенный,
лицом чист да гладок, языком речист да сладок; женский пол
от него с ума сходил — да не то чтоб одни молодые, старухи — и те за Исакием гонялись.
— Да, — подтвердил Василий Борисыч. — Все трудом да потом люди
от земли взяли… Первая заповедь
от Господа дана была человеку: «В поте
лица снéси хлеб твой»… И вот каково благ, каково премудр Отец-от Небесный: во гневе на Адама то слово сказал, а сколь добра
от того гневного слова людям пришло… И наказуя, милует род человеческий!..
Ровно мразью подернуло
лицо Сергея Андреича, когда услышал он
от Алексея такие речи.
Пуще прежнего заплакали старухи, закрыла платком
лицо и вся трепетно задрожала
от сдерживаемых рыданий нарядно одетая молодая красивая женщина, стоявшая почти возле Василия Борисыча. Вздыхали и творили молитвы мужчины.
Во-первых, пожелав вам душевного спасения, вкупе же и телесного здравия, а во иноческих трудах благопоспешения, в скорбях же утешения и достижения преподобных отец небесного лика, посылаем мы
от великих духовных
лиц, господина митрополита кир Кирилла и
от наместника святыя митрополии Белокриницкия кир Онуфрия, епископа браиловского, мир и Божие благословение…»
Долго чинилась Варя, не сразу ответа добилась
от нее Никитишна. Стыдно было ей первой говорить… Облокотясь на стол, склоня хорошенькую головку на руку и закрывая пол-лица пышным миткалевым рукавом, долго и много она отнекивалась. Наконец общие просьбы девиц и неотступные убежденья Никитишны развязали Варе язык.
Замолкла Фленушка. Долго не было
от нее ответа, градом текли горькие слезы по бледному
лицу девушки, и слышны были судорожные, перерывчатые рыданья.
— Я бы хотел сказать, что и батюшке Ивану Матвеичу, и матушке Пульхерии, и Мартыновым, и Гусевым, и всем главным
лицам нашего общества ваше решение станет за великую обиду. Они старались, они ради всего христианства хлопотали, а вы, матушка, ровно бы ни во что не поставили ихних стараний, не почтили достойно ихних трудов, забот и даже опасности, которой
от светского правительства столько они раз себя подвергали.
На Василье Борисыче
лица не было. Безгласен, чуть не бездыханен, медленными шагами подвигался он к Самоквасову, идя об руку с саратовским приятелем. Поблекшие и посиневшие губы его трепетно шептали: «Исчезоша яко дым дние моя…
от гласа воздыхания моего прильпе кость моя плоти моей, уподобихся неясыти пустынному, бых яко вран нощный на нырищи…» Бежать бы, но сильна, крепка рука саратовца — не увéрнешься, да и бежать-то уж некогда.
Неточные совпадения
Но вот багряною рукою // Заря
от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых
лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Вперед, вперед, моя исторья! //
Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах
от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный человек: // Так исправляется наш век!
Но напрасно боялся он:
лицо Собакевича не шевельнулось, а Манилов, обвороженный фразою,
от удовольствия только потряхивал одобрительно головою, погрузясь в такое положение, в каком находится любитель музыки, когда певица перещеголяла самую скрыпку и пискнула такую тонкую ноту, какая невмочь и птичьему горлу.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое
лицо — как отказаться
от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому
лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому,
от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.