Неточные совпадения
Настя с Парашей, воротясь к
отцу, к
матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их
отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к дочерям Патап Максимыч поглядеть на их новоселье
и взял рукописную тетрадку, лежавшую у Насти на столике. Тут были «Стихи об Иоасафе царевиче», «Об Алексее Божьем человеке», «Древян гроб сосновый»
и рядом с этой пса́льмой «Похвала пустыне». Она начиналась словами...
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку
и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей.
И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали.
И никогда у
отца с
матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков
и заревела в источный голос.
Тебе же подходит пора
и закон совершить, так надо тебе, Алексей, об
отце с
матерью порадеть.
Помолившись со всею семьей Богу, простившись с
отцом, с
матерью, с братом
и сестрами, пошел он рядиться.
Светало, когда Алексей, напутствуемый наставлениями
отца и тихим плачем
матери, пошел из дому.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует
отца с
матерью, принеся нежданные деньги
и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. —
Отец с
матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене
и к
матери Манефе, — у самой только
и на уме, как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
Настя отерла слезы передником
и отняла его от лица. Изумились
отец с
матерью, взглянув на нее. Точно не Настя, другая какая-то девушка стала перед ними. Гордо подняв голову, величаво подошла она к
отцу и ровным, твердым, сдержанным голосом, как бы отчеканивая каждое слово, сказала...
Она уж
и Парашу кое-чему научила: как говорить с
отцом, с
матерью, но той
и супротивничать-то лень была.
Обычай «крутить свадьбу уходом» исстари за Волгой ведется, а держится больше оттого, что в тамошнем крестьянском быту каждая девка, живучи у родителей, несет долю нерадостную. Девкой в семье дорожат как даровою работницей
и замуж «честью» ее отдают неохотно. Надо, говорят, девке родительскую хлеб-соль отработать; заработаешь — иди куда хочешь. А срок дочерних заработков длинен: до тридцати лет
и больше она повинна у
отца с
матерью в работницах жить.
Вся деревня сбежится смотреть, как молодые, поклонясь в землю, лежат, не шелохнувшись, ниц перед
отцом, перед
матерью, выпрашивая прощенья, а
отец с
матерью ругают их ругательски
и клянут,
и ногами в головы пихают, а после того
и колотить примутся:
отец плетью,
мать сковородником.
Долго лежала она под солнечным припеком, громко рыдая
и умоляя пустить ее к
отцу с
матерью.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого
и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя
и мамыньку, как родных
отца с
матерью.
— Ах, Грунюшка моя, Грунюшка! — говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку
и нежно целуя ее. — Ангельская твоя душенька!..
Отец твой с
матерью на небесах взыграли теперь!..
И аще согрешили в чем перед Господом, искупила ты грехи родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал… Чистая, святая твоя душенька!..
Не сказала Матрена Максимовна про любовь свою
отцу с
матерью, не ронила словечка ни родной сестре, ни подруженькам: все затаила в самой себе
и по-прежнему выступала гордой, спесивою.
Не спознали про Матренушкин грех ни
отец, ни сестра с братьями
и никто из обительских, кроме матушки игуменьи да послушницы Фотиньи. Мастерица была хоронить концы
мать Платонида.
Из семейных о провинности Матрены Максимовны никто не узнал, кроме
матери.
Отцу Платонида побоялась сказать — крутой человек, насмерть забил бы родную дочь, а сам бы пошел шагать за бугры уральские, за великие реки сибирские… Да
и самой
матери Платониде досталось бы, пожалуй, на калачи.
Только!.. Вот
и все вести, полученные Сергеем Андреичем от
отца с
матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать
и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона
и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло,
и Божий мир пустым показался… Кровь не вода.
Дочка еще была у Гаврилы Маркелыча — детище моленое, прошеное
и страстно, до безумия любимое
матерью.
И отец до Маши ласков бывал, редко когда пожурит ее. Да правду сказать,
и журить-то ее было не за что. Девочка росла умненькая, добрая, послушная, а из себя такая красавица, каких на свете мало родится. Заневестилась Марья Гавриловна, семнадцатый годок ей пошел, стал Гаврила Маркелыч про женихов думать-гадать.
Отец продал ее за пароход,
мать любила, но сама же уговаривала идти за старика, что хочет их всех осчастливить; брат… да что
и поминать его, сам он был у
отца забитый сын, а теперь, разбогатев от вырученного за счастье сестры парохода, живет себе припеваючи в своей Казани,
и нет об нем ни слуху ни духу.
— Не в ту силу молвила я, сударыня, что надо совсем безответной быть, а как же отцу-то с
матерью не воздать послушания?
И в Писании сказано: «Не живет дней своих, еже прогневляет родителей».
— Так оно, так, — молвил Патап Максимыч. — Про то ни слова. «Чти
отца твоего
и матерь твою» — Господне слово!.. Хвалю, что родителей почитаешь… За то Господь наградит тебя счастьем
и богатством.
— Слушай-ка, что я скажу тебе, — положив руку на плечо Алексея
и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч. — Человек ты молодой, будут у тебя другой
отец, другая
мать… Их-то станешь ли любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их
и почитать по закону Божьему?..
Девка — чужая добыча: не я, так другой бы…» Но, как ни утешал себя Алексей, все-таки страхом подергивало его сердце при мысли: «А как Настасья да расскажет
отцу с
матерью?..» Вспоминались ему тревожные сны: страшный образ гневного Патапа Максимыча с засученными рукавами
и тяжелой дубиной в руках, вспоминались
и грозные речи его: «Жилы вытяну, ремней из спины накрою!..» Жмурит глаза Алексей,
и мерещится ему сверкающий нож в руках Патапа, слышится вой ватаги работников, ринувшихся по приказу хозяина…
Одни плачи поются от лица мужа или жены, другие от лица
матери или
отца, брата или сестры,
и обращаются то к покойнику, то к родным его, то к знакомым
и соседям…
Устинья Клещиха, взойдя в большую горницу, положила перед святыми три поклона, взяла «с красного стола» [Главный стол, приготовленный для почетных гостей.] блюдо с кутьей, сначала поднесла
отцу с
матерью, потом родным
и знакомым.
Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам
и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с
отцом,
матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее,
и одна, без вопленниц, пропела к людям «причет...
Про Иргиз говорили: знаком был он
матери Манефе; до игуменства чуть не каждый год туда ездила
и гащивала в тамошних женских обителях по месяцу
и дольше… Василий Борисыч также коротко знал Иргизские монастыри. Долго он рассуждал с Манефой о благолепии тамошних церквей, о стройном порядке службы, о знаменитых певцах
отца Силуяна, о пространном
и во всем преизобильном житии тамошних иноков
и стариц.
Мать Маргарита одинцовская схоронена близ бывшего скита Одинцовского, в лесу, недалеко от деревни Астафьевой;
отец Никандрий — неподалеку от села Пафнутова
и деревни Песочной.
— А воротишься от Софонтия, — молвила Манефа Василью Борисычу, — на пепел
отца Варлаама съезди да заодно уж
и к
матери Голиндухе. Сборища там бывают невеликие, соблазной от мирских человек не увидишь — место прикровенное.
— Стары
матери мне сказывали, что была ты у
отца с
матерью дитя любимое, балованное, что до иночества была ты развеселая — что на уме у тебя только песни да игры бывали… Видно,
и я в тебя, матушка, — усмехнувшись, сказала Фленушка.
Сжавшись в кучку,
матери держались в сторонке. Рассевшись в тени меж деревьев, поминали они преподобного
отца Софонтия привезенными из обителей яствами
и приглашали знакомых разделить с ними трапезу. Отказов не было,
и вскоре больше полутораста человек, разделясь на отдельные кучки, в строгом молчаньи ели
и пили во славу Божию
и на помин души
отца Софонтия… Деревенские парни
и горожане обступили келейниц
и, взглядывая на молодых старочек
и на пригоженьких белиц, отпускали им разные шуточки.
И тесна
и грязна показалась ему изба родительская, мелка денноночная забота
отца с
матерью о скромном хозяйстве, глупы речи неотесанных деревенских товарищей, неприглядны лица красных девушек… Отрезанный ломоть!..
С раннего детства наслушался он от
отца с
матерью и от степенных мужиков своей деревни, что все эти трактиры
и харчевни заведены молодым людям на пагубу, что там с утра до ночи идет безобразное пьянство
и буйный разгул, что там всякого, кто ни войдет туда, тотчас обокрадут
и обопьют, а иной раз
и отколотят ни за́ что ни прó что, а так, здорово живешь.
Будь он самый грубый, животный человек, но если в душе его не замерло народное чувство, если в нем не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг
и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу,
и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он ни другу-приятелю, ни
отцу с
матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей души…
— В дальнюю сторонушку!.. На три-то годика!.. — всплеснув руками, зарыдала Фекла Абрамовна
и, поникши головой, тяжело опустилась на скамейку. — Покидаешь ты нас, дитятко!.. Покидаешь
отца с
матерью!.. Покидаешь родиму́ сторонушку!..
Пробудились на печах от уличной песни старые старухи, торопливо крестились спросонок
и творили молитву. Ворчали
отцы, кипятились
матери. Одна за другой отодвигались в избах оконницы,
и высовывались из них заспанные головы хозяек в одних повойниках. Голосистые
матери резкой бранью осыпали далеко за полночь загулявших дочерей. Парни хохотали
и громче прежнего пели...
Тронь теми грабельками девицу, вдовицу или мужнюю жену, закипит у ней ретивое сердце, загорится алая кровь, распалится белое тело,
и станет ей тот человек красней солнца, ясней месяца, милей
отца с
матерью, милей роду-племени, милей свету вольного.
— Не про деньги говорю, про родительское благословенье, — горячо заговорил Сергей Андреич. — Аль забыл, что благословенье отчее домы чад утверждает, аль не помнишь, коль хулен оставивый
отца и на сколь проклят от Господа раздражаяй
матерь свою?.. Нехорошо, Алексей Трифоныч, — нехорошо!.. Бог покарает тебя!.. Мое дело сторона, а стерпеть не могу, говорю тебе по любви, по правде: нехорошо делаешь, больно нехорошо.
Однажды на Тихонов день [16 июня 1708 года.] многие старцы
и старицы, именитые люди
и духовного чина к
матери Голиндухе в обитель сходились разбирать поподробну «спорные письма» протопопа Аввакума
и обрели в них несогласных речей со святых
отец Писанием много, за то
и согласились отложить те письма.
На небольшой полянке, середи частого елового леса, стоял высокий деревянный крест с прибитым в середине медным распятьем. Здесь, по преданью, стояла келья
отца Варлаама, здесь он сожег себя со ученики своими. Придя на место
и положив перед крестом обычный семипоклонный нача́л, богомольцы стали по чину,
и мать Аркадия, заметив, что
отец Иосиф намеревается начать канон, поспешила «замолитвовать». Не хотела
и тут ему уступить, хоть по скитским обычаям первенство следовало Иосифу, как старцу.
От гробницы
матери Феклы рукой подать до Улангера. Торопились поспеть к трапезе
и потому прибавили шагу. Василий Борисыч обратился к
отцу Иосифу...
Любы Земле Ярилины речи, возлюбила она бога светлого
и от жарких его поцелуев разукрасилась злаками, цветами, темными лесами, синими морями, голубыми реками, серебристыми озера́ми. Пила она жаркие поцелуи Ярилины,
и из недр ее вылетали поднебесные птицы, из вертепов выбегали лесные
и полевые звери, в реках
и морях заплавали рыбы, в воздухе затолклись мелкие мушки да мошки…
И все жило, все любило,
и все пело хвалебные песни:
отцу — Яриле,
матери — Сырой Земле.
И отошел от земли бог Ярило… Понеслися ветры буйные, застилали темными тучами око Ярилино — красное солнышко, нанесли снега белые, ровно в саван окутали в них Мать-Сыру Землю. Все застыло, все заснуло, не спал, не дремал один человек — у него был великий дар
отца Ярилы, а с ним
и свет
и тепло…
Оттого наши праотцы
и сожигали умерших: заснувшего смертным сном Ярилина сына отдавали живущему в огне
отцу. А после стали отдавать мертвецов их
матери — опуская в лоно ее.
Поклонники бога Ярилы с поборниками келейных
отцов,
матерей иногда вступали в рукопашную,
и тогда у озера бывали бои смертные, кровопролитье великое… Но старцы
и старицы не унывали, с каждым годом их поборников становилось больше, Ярилиных меньше…
И по времени шумные празднества веселого Яра уступили место молчаливым сходбищам на поклонение невидимому граду.
— А ты вот слушай-ка еще, — молвил он ей, перевернувши в тетрадке два-три листочка: — «Аще кто нераздвоенным умом
и несумненною верою обещается
и пойдет к невидимому граду тому, не поведав ни
отцу с
матерью, ни сестрам с братиями, ни всему своему роду-племени, — таковому человеку откроет Господь
и град Китеж,
и святых, в нем пребывающих».
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися,
и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится
отцом с
матерью, а безумный похвастает молодой женой… А
и будет день ко вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
Матери, тетки ушли, увели с собой ребятишек,
отцы и мужья пиво да брагу кончают, с грустью, с печалью на сердце всех поздней с поля ушли молодицы, нельзя до утра им гулять, надобно пьяного мужа встречать… Осталась одна холостежь.
Оттого «перехожий» честнóй
отец после трапезы не пошел с
матерями о скитских делах соборовать, выпросился у Дементия на сенницу
и там завалился спать-почивать после дела похмельного.