Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за
таких пустяков… Как они,
так и мы. А что есть у иных сумнение,
так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?..
Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
—
Ну, и ладно. Мясным, стало быть, потчевать станем. А рыбки все-таки надо подать. Без рыбы нельзя. Из скитов ждешь кого?
—
Ну и пусть их ломят, а я, сказано, не пойду,
так и не пойду, — молвил Трифон Лохматый.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне.
Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила;
ну, до ужина дело-то
так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что день прошел.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют.
Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку!
Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
—
Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, — сказала Фленушка. — А все-таки скажу, что память у тебя короткая стала. С чего бы это?.. Аль кого полюбила?..
— Да
так, на всякий случай. Может быть, пригодится, — отвечала Фленушка. —
Ну, к примеру сказать, весточку какую велишь передать,
так я уж и знаю, куда нести.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть,
ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от
такого мужа счастья ждать?
— Добрая она у нас, Фленушка, и смиренная, даром что покричит иной раз, — сказала Настя. — Сил моих не станет супротив мамыньки идти…
Так и подмывает меня, Фленушка, всю правду ей рассказать… что я…
ну, да про него…
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце
так и замрет… Научила ты меня, как с тятенькой говорить…
Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
—
Ну, Алексеюшка, — молвил Патап Максимыч, — молодец ты, паря. И в глаза и за глаза скажу,
такого, как ты, днем с огнем поискать. Глядь-ка, мы с тобой целую партию в одно утро обладили. Мастер, брат, неча сказать.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает…
Ну, парень, была бы моя воля,
так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие
такие проезжающие попы?.. Что это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли ты, что за
такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня
таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
—
Ну, — крикнул Микешка с горьким чувством целовальнику, —
так, видно, делу и быть. Владей, Фаддей, моей Маланьей!.. А чапуруху, свояк, поставь… Расшибем полштофика!.. Выпьем!.. Плачу я… Гуляем, Мавра Исаевна!.. А ну-ка, отрежь печенки… Ишь черт какой, дома, небойсь,
такой не стряпала!.. Эх, погинула вконец моя головушка!.. Пой песню, Маврушка, ставь вина побольше, свояк!
—
Ну,
так мадерцы испей; перед чаем нельзя не выпить, беспременно надо живот закрепить, — приставал Патап Максимыч, таща к столу Груню.
— Так-с, — ответил Данило Тихоныч. — Истину изволите говорить, сударыня Аксинья Захаровна…
Ну, а уж насчет хоша бы, примером будучи сказать, этого табачного зелья, и деткам не возбраняет, и сам в чужих людях не брезгует… На этом уж извините…
— То-то и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за
такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот ты и охоч золото добывать, да не горазд —
ну и купи досужество умелых людей.
— Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, —
ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты этого парня понять не можешь. Другого
такого не сыщешь… Можешь ли ты знать, какие я насчет его мысли имею?
—
Ну долой,
так долой, — решил Патап Максимыч, — положим их в сани, а не то и здесь покинем. У Воскресенья новы можно купить.
—
Ну, это
так, — загалдели лесники… — Намедни мы считали, то же выходило.
—
Ну уж артель, будь они прокляты, — с досадой молвил Стуколову Патап Максимыч, садясь в сани. —
Такой сутолочи,
такой бестолочи сродясь не видывал.
Тот, известно дело, зачнет ломаться, без этого уж нельзя: «И ума-то, говорит, у меня на
такое дело не хватит, и стар-от я стал, и топор-то у меня из рук валится»,
ну и все
такое.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем…
Ну, Яким Прохорыч,
так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой
такой старицы, во всем христианстве не найдешь!..
Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
— Это
так, отче, это ты верно говоришь, — сказал Патап Максимыч. —
Ну,
так как же из того песку золото делать?
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про
такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку
таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить;
ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
—
Ну,
так как же, отче? — сказал он. — Как у вас песок-то в золото переделывают?
—
Ну, банька же у тебя, отче!.. — сказал Патап Максимыч, низко кланяясь отцу Михаилу. — Спасибо… Вот уважил,
так уважил!..
—
Ну,
ну, не серчай, — говорил Патап Максимыч. — Не в ту силу говорено, что не верю тебе… На всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому дело
такое — проносу не любит, надо по тайности.
—
Ну вот
так и хорошо, вот
так и прекрасно…
—
Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София,
так лесом-то ничего, а на поляну как выехали,
такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь
так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла.
Ну, подите со Христом.
—
Ну, вот за этот за подарочек
так оченно я благодарна, — молвила Марьюшка. — А то узорами-то у нас больно стало бедно, все старые да рваные… Да что ж ты, Фленушка, не рассказываешь, как наши девицы у родителей поживают. Скучненько, поди: девиц под пару им нет, все одни да одни.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей.
Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
— Поди же ты, какая стала, — покачивая головой, молвила Марьюшка. —
Ну, а Настасья Патаповна что?
Такая же все думчивая, молчаливая?
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было,
так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить…
Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
— Да так-то оно
так, Фленушка, — в раздумье говорила Марьюшка. —
Ну а как Патап Максимыч проведает, тогда что?
—
Ну уж почет, — нечего сказать! — ответит, бывало, Залетов. — Свысока-то станешь глядеть — глаза запорошишь. Не в пример лучше по-нашему, по-серому: лежи низенько, ползи помаленьку, и упасть некуда, а хоть и упадешь, не зашибешься. Так-то, други вы мои любезные.
—
Ну, сватушка, нечего сказать — умел дочку уродить, умел и вырастить.
Такой красавицы,
такой умницы, пройди всю Москву насквозь, с огнем не отыщешь.
Ну, да ваше дело иное, Марья Гавриловна, хоть и знали горе, все-таки ваша жизнь иная была, — глубоко вздохнув, прибавила Манефа.
Он ей слово, она пяток, да вдруг и брякни отцу
такое слово: «Я, дескать, в скиты пойду, иночество надену…»
Ну какая она черноризница, сами посудите!..
— Эка, воструха какая! — идя следом за ней, ворчала Анафролия. — Матушка головушки еще поднять не может, а она, глядь-ка поди, — скачет, аки бес…
Ну девка!.. Поискать
таких!..
—
Ну, не сердись, не гневайся, моя разлапушка, — с притворной нежностью заговорил Алексей, целуя Настю. —
Так с языка сорвалось.
— Ай да приказчик!.. Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет… Намедни с Фленушкой, теперь с этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий… Ха-ха-ха! Прилипчив же ты, парень, к женскому полу!.. На
такую рябую рожу и то польстился!..
Ну ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь к себе чаль, Бог увидит, хорошеньку пошлет.
— Так-то оно
так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, — сказал на то Алексей. — Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже пóд Богом ходит…
Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
—
Ну, полно, полно же… перестань, девонька… Не слези своих глазынек… Ведь это я
так только с досады молвила. Бог милостив, не помру, не пристроивши вас за добрых людей… Молитесь Богу, девоньки, молитесь хорошенько… Он, свет, не оставит вас.
— Не слыхать!.. Что ж
так?..
Ну да эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, — заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся.
Таких невест в миру нарасхват берут.
—
Ну,
так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый, хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
—
Ну как братнино-то письмо да в судейские руки попадет! — по малом времени зачала горевать игуменья. — По
такому делу всякий клочок в тюрьму волочет, а у приказных людей тогда и праздник, как богатого человека к ответу притянут… Как не притянуть им Патапа?.. Матерóй осетер не каждый день в ихний невод попадает… При его-то спеси, при его-то гордости!.. Да легче ему дочь, жену схоронить, легче самому живому в могилу лечь!.. Не пережить Патапу
такой беды!..
—
Ну, меня-то, пускай, в солдаты не забреют, — усмехнулась Марья Гавриловна. — А коли мне капитал вносить,
так уж надо в самом деле торговым делом заняться… Я же по третьей не запишусь.