Неточные совпадения
Сколь ни силен, сколь ни могуч был в своем околотке Патап Максимыч,
не мог
ничего сделать для выручки шурина. Ни грозой, ни просьбой, ни деньгами тут
ничего не поделаешь. Обычай хранят, чин справляют — мешаться да перечить тут нельзя никому.
Раза три либо четыре Патап Максимыч на свои руки Микешку брал. Чего он ни
делал, чтоб направить шурина на добрый путь, как его ни усовещивал, как ни бранил,
ничем не мог пронять. Аксинья Захаровна даже ненавидеть стала брата, несмотря на сердечную доброту свою. Совестно было ей за него, и часто грешила она: просила на молитве Бога, чтоб послал он поскорей по душу непутного брата.
«Такая уж молодица: от Бога ей дано», — говорили соседи, когда спрашивали у них, отчего при жене Заплатина ни злословить, ни браниться и
ничего подобного никто
сделать не может.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото
сделать… Если выйдет из него заправское золото —
ничего не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись,
не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу
не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать
не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то
ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего
не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку
сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
Но
не мог Гаврила Маркелыч исполнить заветной, долгие годы занимавшей его мечты — денег
не хватало на постройку, а он сроду
ничего в долг
не делывал и ни за какие блага
не стал бы
делать займа…
Тихо, спокойно потекла жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее, время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с тем какая-то новая, небывалая,
не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять
не могла, все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна,
ничто не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что
делать?
— Все, — внушительно подтвердил Пантелей. — Только людских грехов перед покойником покрыть она
не может… Кто какое зло покойнику
сделал, тому до покаянья грех
не прощен… Ох, Алексеюшка! Нет
ничего лютей, как злобу к людям иметь… Каково будет на тот свет-то нести ее!.. Тяжела ноша, ух как тяжела!..
—
Ничего такого
не было, — ответил Алексей, подняв голову. — Ни за кого выдавать ее
не думали, а чтоб сама над собой что
сделала — так это пустое вранье.
—
Ничего тут губернатор
не поделает, — ответил Патап Максимыч. — Был у меня с ним насчет вас разговорец. Со всяким бы, говорит, моим удовольствием, да
не могу: власти, говорит, такой
не имею… Известно, хоть и губернатор, а тоже под начальством живет, и его по головке
не погладят, коль
не сделает того, что сверху ему приказано.
— Я, Патап Максимыч, от своего слова
не отретчица, — быстрый взор кидая на мужа, молвила Марья Гавриловна. — И рада б радехонька, да вот теперь уж как он решит… Теперь уж я из его воли выйти никак
не могу. Сами знаете, Патап Максимыч, что такое муж означает — супротив воли Алексея Трифоныча
сделать теперь
ничего не могу.
Неточные совпадения
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Но Чичиков уж никаким образом
не мог втереться, как ни старался и ни стоял за него подстрекнутый письмами князя Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье генеральским носом, но тут он
ничего решительно
не мог
сделать.
Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума и
не был сопровожден
ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы,
сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию
сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет
сделать птичьей физиономии; а вот только русским
ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему
сделать, но
ничего другого
не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.