Неточные совпадения
—
Ничего, сударыня Аксинья Захаровна, —
говорил, смеясь, Патап Максимыч. — Это мы так, шутку, значит, шутим. Авось плечо-то у тебя
не отломится.
— Уж пытала я, пытала у ней, — заметила Аксинья Захаровна, — скажи, мол, Настя, что болит у тебя? «
Ничего,
говорит,
не болит…» И ни единого слова
не могла от нее добиться.
— Ах, Фленушка, Фленушка… и хотелось бы верить, да
не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то как осерчал, как я по твоему наученью свысока
поговорила с ним.
Не вышло
ничего, осерчал только пуще…
— Плату положил бы я хорошую,
ничем бы ты от меня обижен
не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе
не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком
поговори.
«Такая уж молодица: от Бога ей дано», —
говорили соседи, когда спрашивали у них, отчего при жене Заплатина ни злословить, ни браниться и
ничего подобного никто сделать
не может.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и
не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу…
Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе
говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
Нет,
не надо Груне
ничего говорить…
—
Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что в стрелке
не пружина какая, а одна только Божия сила… Видишь, в одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, —
говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света по направлению магнитной стрелки.
Ну, и пойдем, придем в избу, а он сидит, ровно
ничего не знает: «Что,
говорит, скажете, ребятушки?
«Тридцать лет,
говорит, с годиком гулял я по Волге-матушке, тридцать лет с годиком тешил душу свою молодецкую, и
ничем еще поилицу нашу, кормилицу я
не жаловал.
— Покушай ушицы-то, любезненькой ты мой, — угощал отец Михаил Патапа Максимыча, — стерлядки, кажись,
ничего себе, подходящие, —
говорил он, кладя в тарелку дорогому гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки. — За ночь нарочно гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь рукой подать, верст двадцать. Заходят и в нашу Усту стерлядки, да
не часто… Расстегайчиков к ушице-то!.. Кушайте, гости дорогие.
— А вот я тебя за такие слова на поклоны поставлю, — вскричала мать Виринея, — да недели две, опричь черствой корки, ты у меня в келарне
ничего не увидишь!.. Во святой обители про идольские басни
говорить!.. А!.. Вот постой ты у меня, непутная, погоди, дай только матушке Манефе приехать… Посидишь у меня в темном чулане, посидишь!.. Все скажу, все.
— Лекарь
говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки всякие заботы,
ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка,
не под силу день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
— Очень он убивается, — сказала Марья Гавриловна, — смотреть даже жалость. Ровно малое дитя плачет — разливается.
Ничего,
говорит, мне
не надо теперь, никакое дело на ум нейдет…
— Никому
ничего я
не говаривал, — упалым голосом отвечал Алексей.
— Мне что же-с? — смешался было Алексей. — Отчего ж
не сказать, что знаю. Кажись, худого в том
ничего не предвидится.
Не знаю только, что будет угодно спрашивать ихней милости. Хоть я и грамотен, да
не начетчик какой, от Божественного Писания
говорить не могу.
Так
ничего насчет старой веры и
не добился он от Алексея.
Поговорив еще немного с Сергеем Андреичем насчет каких-то кладей, Андрей Иваныч ушел, ласково простясь с «господином Трифонычем» и высказав сожаление, что он
не совсем правильно изъясняется по-русски, отчего, вероятно, и понять вопросы его Алексею было затруднительно.
—
Ничего тут губернатор
не поделает, — ответил Патап Максимыч. — Был у меня с ним насчет вас разговорец. Со всяким бы,
говорит, моим удовольствием, да
не могу: власти,
говорит, такой
не имею… Известно, хоть и губернатор, а тоже под начальством живет, и его по головке
не погладят, коль
не сделает того, что сверху ему приказано.
— Этот
ничего… — сказал Патап Максимыч. — Василий Борисыч человек иной стати. Его опасаться нечего. Чтобы московских скосырей да казанских хахалей тут
не было — вот про что
говорю. Они к тебе больно часто наезжают…
Не говорила она больше
ничего Василью Борисычу насчет поступленья его в приказчики к Патапу Максимычу.
Не дай ей Бог познать третью любовь. Бывает, что женщина на переходе от зрелого возраста к старости полюбит молодого. Тогда закипает в ней страсть безумная, нет на свете
ничего мучительней,
ничего неистовей страсти той…
Не сердечная тоска идет с ней об руку, а лютая ненависть, черная злоба ко всему на свете, особливо к красивым и молодым женщинам…
Говорят: первая любовь óт Бога, другая от людей, а третья от ангела, что с рожками да с хвостиками пишут.
По целым часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи в заречную даль…
Ничего тогда
не слышит она,
ничего не понимает, что ей
говорят, нередко на темных ресницах искрятся тайные, тихие слезы… О чем же те думы, о чем же те слезы?.. Жалеет ли она покинутую пристань, тоскует ли по матерям Каменного Вражка, или мутится душа ее черными думами при мысли, что ожидает ее в безвестном будущем?.. Нет…
Василий Федулыч Громов так и сказал: «Если б,
говорит, таковых, как я, пятьдесят тысяч человек все свои имения отдали, чтоб тому делу препятствовать, и то бы,
говорит,
ничего не поделали».
— Да что такое?.. Что такое случилось с тобой? — участливо спрашивали ее девицы улангерские, Параша и Дуня Смолокурова.
Не говорили ничего Фленушка с Марьюшкой.
— Ни укора, ни попрека от меня
не услышишь, — сдерживая порывы волнения, она
говорила. — Скажи только всю истинную правду… Все,
говори все,
ничего не утай… Во всем покайся… все прощу, все покрою материнской любовью!
— Попомни хоть то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии, святые обители хотят разорить, а ему шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!.. До того обмиршился, что
ничем не лучше татарина стал… Нечего рыло-то воротить, правду
говорю. О душе-то хоть маленько подумал бы. Да.
— Да вы попробуйте. Грешного в эвтом «чиколате» нет
ничего. Могу поручиться, — надменно
говорил Алексей. — Марья Гавриловна, подлей-ка еще. Да сама-то что
не пьешь?..
Не опоганишься… Чать, здесь
не скиты. Скусный напиток, как есть а-ла мод. В перву статью.
Неточные совпадения
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше
ничего.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я
ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я
не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе,
не говоря друг другу
ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа
ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы,
говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!