Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому —
не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— Экой ты прыткий какой! — молвил Михайло Васильич. — Тебе бы вынь да положь, все бы на скорую ручку — комком да в кучку… Эдак, брат, не водится… Сам считай: послезавтра надо на сорочины, Патап Максимыч раньше трех ден
не отпустит, вот тебе с нонешним да с завтрашним днем пять ден, а тут воскресенье — приказ, значит, на запоре, это шесть ден, в понедельник Нефедов день, тут уж, брат, совсем невозможно.
Неточные совпадения
— Сказано,
не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна. — Из головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери
не слушают!.. Нет, девки, приберу вас к рукам… Что выдумали! За околицу!.. Да отец-то съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью
отпустила… Пошли, пошли в моленную!
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к такой должности на одно лето приставить тебя мне
не с руки. В годы-то отец
отпустит ли тебя?
Как у нашего волка
Исколочены бока,
Его били, колотили,
Еле жива
отпустили.
А вот волка ведут,
Что Микешкой зовут.
У! у! у!
Микешке волку
Будет на холку!
У! у! у!
Не за то волка бьют,
Что сер родился,
А за то волка бьют,
Что барана съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перегрыз.
Ой ты, волк!
Серый волк!
Микешкина рожа
На волка похожа.
Тащи волка живьем,
Колоти его дубьем.
— По муку да по крупу на базар вам ездить
не надо, — продолжала мать Манефа
не допускающим противоречия голосом. — Нечего время попусту тратить.
Отпусти, Таифа, сиротам на каждый двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый двор по рублю с четвертью приходилось. По четверти от нашей худости примите, — промолвила Манефа, обращаясь к сиротам.
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока
не поправится, никаких забот
не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего бы лучше Настеньки с Парашей… Только
отпустит ли их Патап-от Максимыч?..
Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
— А я так полагаю, что для вас одних он только это и сделает, — сказала Фленушка. — Только вы пропишите, что вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и попросите, чтоб он к вам
отпустил их, а насчет того, что за матушкой станут приглядывать,
не поминайте.
Манефа рада была повидать племянниц, но
не надеялась, чтобы Патап Максимыч
отпустил их к ней в обитель.
— Полно-ка ты, Настенька, полно, моя болезная, — уговаривала ее Аксинья Захаровна, сама едва удерживая рыданья. — Посуди, девонька, — могу ль я
отпустить тебя? Отец воротится, а тебя дома нет. Что тогда?.. Аль
не знаешь, каков он во гневе бывает?..
— Много ли знаешь ты своего тятеньку!.. — тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья Захаровна. — Тридцать годов с ним живу, получше тебя знаю норов его… Ты же его намедни расстроила, молвивши, что хочешь в скиты идти… Да коль я
отпущу тебя, так он и
не знай чего со мной натворит. Нет, и
не думай про езду в Комаров… Что делать?.. И рада бы пустить, да
не смею…
— Да право же, мамынька,
не будет ничего, — приставала Настя. — Ведь матушка Манефа и мне и тятеньке
не чужая… Серчать
не станет…
Отпусти, Христа ради… Пожалуйста.
Когда
отпускать стану тебя —
не оставлю…
Сжавшись в кучку, матери держались в сторонке. Рассевшись в тени меж деревьев, поминали они преподобного отца Софонтия привезенными из обителей яствами и приглашали знакомых разделить с ними трапезу. Отказов
не было, и вскоре больше полутораста человек, разделясь на отдельные кучки, в строгом молчаньи ели и пили во славу Божию и на помин души отца Софонтия… Деревенские парни и горожане обступили келейниц и, взглядывая на молодых старочек и на пригоженьких белиц,
отпускали им разные шуточки.
— Признаться сказать, понять
не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу
отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне
не на долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться
не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей
не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде,
не накуролесил ли ты чего?
Воры были удельные, обокрали удельного. Удельный приказ,
не доводя дело до суда, распорядился по-домашнему: воров выпорол и
отпустил… И вспомянули воры слово писарево, и очистили догола старика Лохматого.
Патап Максимыч
не на долгое время и Парашу в Комаров
отпускал, позволял даже ей с матерями съездить в леса на богомолье и в ночь на Владимирскую [Июля 23-го.] невидимому граду Китежу поклониться…
— Прежде пяти дён вряд ли воротимся, — ответила Манефа. — Патап Максимыч скоро гостей
отпускать не любит… В понедельник, надо думать, будем домой
не то во вторник.
Не по силам становилась и княжне петербургская жизнь, после долгих и слезных просьб
отпустил ее Лопухин на безмятежное житие в подмосковное свое именье, Гуслицкую волость [Гуслицы, или Гуслицкая волость (в нынешнем Богородском уезде Московской губернии), и в начале XVIII столетия, как и теперь, заселена была почти сплошь раскольниками.].
— В уме ль ты, Фленушка?.. — с жаром возразила Манефа. — Точно
не знаешь, что пение Марьей только у нас и держится?..
Отпусти я ее, такое пойдет козлогласование, что зажми уши да бегом из часовни… А наша обитель пением и уставной службой славится… Нет, Марью нельзя, и думать о том нечего…
Неточные совпадения
— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола
отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и
не было.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или
отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
— Невыгодно! да через три года я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья. Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да я засею льну, да тысяч на пять одного льну
отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите — по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он хлеба
не сеял — я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а
не сорок.
Герой наш поворотился в ту ж минуту к губернаторше и уже готов был
отпустить ей ответ, вероятно ничем
не хуже тех, какие
отпускают в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины и всякие ловкие военные люди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто оглушенный ударом.
Я бы их
отпустил сейчас же на волю, да как-то устроен русский человек, как-то
не может без понукателя…