Неточные совпадения
— То-то, держи
ухо востро, — ласково улыбаясь, продолжал Патап Максимыч. —
На славу твои именины справим. Танцы заведем, ты плясать пойдешь. Так али нет? — прибавил он, весело хлопнув жену по плечу.
Сильней и сильней напирал Алексей острым резцом
на чашку, которую дотачивал. В глазах у него зелень ходенем заходила, ровно угорел, в
ушах шум стоит, сердце так и замирает. Тогда только и опомнился, как резцом сквозь чашку прошел.
Стоит мать Манефа в моленной перед иконами, плачет горькими, жгучими слезами. Хочет читать, ничего не видит, хочет молиться, молитва
на ум нейдет… Мир суетный, греховный мир опять заговорил свое в душевные
уши Манефы…
А в
ушах звучат то веселые звуки деревенского хоровода, то затейный хохот
на супрядках, то тихий, ласкающий шепот во ржах…
Но огонь не допускает близко зверя, и вот рысь сердится, мурлычет, прыскает с досадой, сверкая круглыми зелеными глазами, и прядает кисточками
на концах высоких, прямых
ушей…
А волки все близятся, было их до пятидесяти, коли не больше. Смелость зверей росла с каждой минутой: не дальше как в трех саженях сидели они вокруг костров, щелкали зубами и завывали. Лошади давно покинули торбы с лакомым овсом, жались в кучу и, прядая
ушами, тревожно озирались. У Патапа Максимыча зуб
на зуб не попадал; везде и всегда бесстрашный, он дрожал, как в лихорадке. Растолкали Дюкова, тот потянулся к своей лисьей шубе, зевнул во всю сласть и, оглянувшись, промолвил с невозмутимым спокойствием...
Отработал Патап Максимыч и ветлужскую
уху и расстегайчики. Потрудились и сотрапезники, не успели оглянуться, как блюдо расстегаев исчезло, а в миске
на донышке лежали одни стерляжьи головки.
Икнулось ли
на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое
ухо — про то не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
Попугать отца только вздумала, иночеством ему пригрозила, а он
на меня как напустится: «Это, говорит, ты ей такие мысли в
уши напела, это, говорит, твое дело…» И уж шумел, так шумел, Марья Гавриловна, что хоть из дому вон беги…
— Оборони Господи об этом и помыслить. Обидно даже от тебя такую речь слышать мне! — ответил Алексей. — Не каторжный я, не беглый варнак. В Бога тоже верую, имею родителей — захочу ль их старость срамить? Вот тебе Николай святитель, ничего такого у меня
на уме не бывало… А скажу словечко по тайности, только, смотри, не в пронос: в одно
ухо впусти, в другое выпусти. Хочешь слушать тайну речь мою?.. Не промолвишься?
Высоко нес он голову, ровным неспешным шагом ступал, идя к Марье Гавриловне. Потупя взоры, нетвердой поступью, ровно сам не в себе, возвращался в кельи игуменьи. Много женских взоров из келейных окон
на пригожего молодца было кинуто, весело щебетали промеж себя, глядя
на него, девицы. Ничего не видал, ничего не слыхал Алексей. Одно «до свиданья» раздавалось в
ушах его.
Резкий, раздирающий
уши свист паровиков, звяканье якорных цепей и громкие, разноголосные и разноязычные крики людей ни
на миг не умолкали.
Вволю бы девки над ними натешились, до́ крови нарвали бы
уши пострелам
на нову новинку [Известный старинный обычай — драть за
уши всякого, кто первый раз в том году ест новинку: первые ягоды, первые грибы, овощи и пр.].
Стерляжья
уха на красный стол сварилась жирная, янтарная; тертые растегаи вышли диковинные…
Пошел было, как обычно хожу, а проводник в самое
ухо мне шепчет: «Тише
на́ землю ступай, услышат…» Господи, Боже мой, и по земле-то надо с опаской ходить!..
Говорю: «Простудиться боюсь — не полезу в канаву…» А проводник изругал меня ругательски, да все шепотком
на самое
ухо: «Лодку, говорит, что ль, для тебя, лешего, припасти?..
— Нет, — возразил Василий Борисыч. — Нет, нет, оборони Боже!.. Пущай их по городам разводят… Фабричный человек — урви
ухо [Плут.], гнилая душа, а мужик — что куколь: сверху сер, а внутри бел… Грешное дело фабриками его
на разврат приводить… Да и то сказать, что
на фабриках-то крестьянскими мозолями один хозяин сыт. А друго дело то, что фабрика у нас без немца не стоит, а от этой саранчи крещеному человеку надо подальше.
— Поблюди их, Виринеюшка, ледку, что ли, дай да в ледовую воду сажай… А из середних стерлядей большим гостям чтоб
уха вышла хорошая. Из налимов-то печенки ты бы вынула да
на лед.
На деревенском выгоне ставят столы и раскладывают
на них жареную баранину, ватрушки и пироги с бараньим сердцем [Разумеется, не одно сердце, но легкие, печенка, почки, мозги, языки, губы и
уши.], ставят жбаны с пивом, сваренным
на складчину, да вино зеленó, покупное
на общие деньги.
Саян — распашной сарафан (сарафанчик-расстегайчик)
на застежках спереди, от пояса до подола.], в белоснежных батистовых сорочках, в кисейных рукавах с кружевами,
на шее жемчуга, алмазные серьги в
ушах.
Ушам никто не верил. Не скоро слов найти могли
на ответ Патапу Максимычу.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему
на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Неточные совпадения
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль // Я, кажется, тебя крестила? // А я так
на руки брала! // А я так за
уши драла! // А я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Повсюду
на треногах варили рыбаки
уху, все из ершей да из животрепещущей рыбы.
— Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие
уши, на-ка пощупай рукою.
Потом показались трубки — деревянные, глиняные, пенковые, обкуренные и необкуренные, обтянутые замшею и необтянутые, чубук с янтарным мундштуком, недавно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то
на почтовой станции влюбившеюся в него по
уши, у которой ручки, по словам его, были самой субдительной сюперфлю, [Суперфлю — (от фр. superflu) — рохля, кисляй.
Но господа средней руки, что
на одной станции потребуют ветчины,
на другой поросенка,
на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья
уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».