Неточные совпадения
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за
плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева
на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а
на Бога не возроптал; за то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше дело —
на Бога не ропщите, рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
— То-то, держи ухо востро, — ласково улыбаясь, продолжал Патап Максимыч. —
На славу твои именины справим. Танцы заведем, ты плясать пойдешь. Так али нет? — прибавил он, весело хлопнув жену по
плечу.
— Совесть-то есть, аль
на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву
плечу.
— А! успели уж пожалобиться! — с досадой сказала она. — А коли уж все тебе рассказано, мне-то зачем еще пересказывать?.. Жениха
на базаре мне заготовил!.. Да я не таковская, замуж неволей меня не отдашь… Не пойду за Снежкова, хоть голову с
плеч. Сказала: «уходом» уйду… Так и сделаю.
При ней и мрачные старики, угрюмо
на постылый свет глядевшие, юнели и, будто сбросив десяток годов с
плеч долой, становились мягче, добрей и приветливей.
— Не пьет теперь, — сказал Патап Максимыч. — Не дают, а пропивать-то нечего… Знаешь что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по
плечу. Синяки-то
на роже прошли, человеком смотрит. Как думаешь?
Была она во всем иночестве, даже в наметке [Черный креп, что накидывается поверх шапочки (иночество), спускается вроспуск по
плечам и спине, закрывая лоб черницы.], а в таком наряде
на глаза исправнику показываться нехорошо.
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочный богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что
на целом свете нет человека ему по
плечу… вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового… Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья…
Не отвечая
на сестрины слова, Никифор пожимал
плечами и разводил руками. Насилу развели его с сестрицей, насилу спровадили в холодный подклет.
Приближался шедший впереди подросток лет четырнадцати, в черном суконном кафтанчике, с двумя полотенцами, перевязанными крестом через оба
плеча. В руках
на большой батистовой пелене нес он благословенную икону в золотой ризе, ярко горевшей под лучами полуденного солнца.
— Зачем? — возразила Манефа. — Наш городок махонький, а в нем боле сотни купцов наберется… А много ль, вы думаете, в самом деле из них торгует?.. Четверых не сыщешь, остальные столь великие торговцы, что перед новым годом бьются, бьются, сердечные, по миру даже сбирают
на гильдию. Кто в долги выходит, кто последнюю одежонку с
плеч долой, только б
на срок записаться.
Ангел
на правом
плече сидит, а бес
на левом…
— Нечего делать, — пожав
плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно кинул задорный взор
на Устинью Московку. А у той во время разговора московского посла с игуменьей лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье, то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие с места полавошники.
Полковник, похлопав купчину по
плечу, с шутливой речью и юркой развязностью гвардейского штаб-офицера ткнул его пальцем в объемистый живот и обещался
на днях же заехать к нему
на дом и поиграть в трынку и посоветоваться насчет предстоявшего выбора в городские головы.
— И впрямь еще пароход, — отозвался стоявший
плечо о
плечо с Алексеем пожилой человек в широком синем сюртуке и в мягкой валеной шляпе. — Что запоздал? Аль закусывал
на Телячьем Броду? [Мель, известная под названием Телячьего Брода.]
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело
на мысли — шабаш. Право, не в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув рукой по
плечу Алексея.
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по белу свету с ранцем за
плечами, без алтына в кармане, всю бы жизнь чиститься не вычиститься, учиться не выучиться, но
на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось
на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а за сирым да вдовым сам Бог стоит».
А Патап Максимыч так зашагал по горнице, что стоявшая
на горках посуда зазвенела… Вдруг стал он перед Васильем Борисычем и взял его зá
плечи.
— Ладно, хорошо… будь по-твоему, — сказал Патап Максимыч, не снимая рук с
плеч Василья Борисыча. — Ну, слушай теперь: сам я дело завожу, сам хочу промысла
на Горах разводить — ты только знаньем своим помогай!
— Житье
на всем готовом, жалованья — сколько запросишь. Дело вести без учету, без отчету, все как сыну родному доверю… Что же?.. Чего молчишь?.. Аль язык отсох!.. Говори, отвечай! — сильно тряся за
плечи Василья Борисыча, говорил Патап Максимыч.
Тут завидела Таня, что идет к ней навстречу с другого конца деревни высокая, статная женщина, далеко еще не старая, в темно-синем крашенинном сарафане с оловянными пуговками, в ситцевых рукавах, с пестрым бумажным платком
на голове и лычным пестером [Пестер, иначе пещур, — заплечная котомка из лыка, иногда прутьев.] за
плечами. Бодрым ходом подвигается она к Тане. Поравнявшись, окинула девушку пытливым, но добрым и ласковым взором и с приветной улыбкой ей молвила...
Не архиерей у него
на уме, а белые атласные
плечи; не владыку Антония он
на памяти держит, про то сладко вспоминает, как, гуляя по лесочку рука об руку с Прасковьей Патаповной, горячо обнимал ее, целовал в уста алые и в пухлые, мягкие щеки.
Сурово вскинул глазами купец
на Василья Борисыча… Не сказав ни полслова, молча отвернулся он… Старушки заахали, а один красивый, такой видный из себя парень в красной рубахе и синей суконной чуйке, крепко стиснув
плечо Василья Борисыча, вскрикнул...
— Привезли — узнать нельзя, лица
на нем нет, оборванный весь, кафтанишка висит клочьями, рубаха с
плеч валится, сапоги без подошв, сам весь рваный да перебитый: синяк
на синяке, рубец
на рубце.
Подошел Варсонофий с Васильем Борисычем к кучке народа. Целая артель расположилась
на ночевую у самого озера, по указанью приведшего ее старика с огромной котомкой за
плечами и с кожаной лестовкой в руке. Были тут и мужчины и женщины.
И
на тот самый день [1 сентября 1743 года.] палачи
на площади резали языки у Степана Васильича с сыном и били их кнутом; резали язык и первой петербургской красавице Наталье Федоровне и, взвалив ее нá
плечи дюжего мужика, полосовали кнутом нежное, всенародно обнаженное тело…
— А плевать мне
на твоего Патапа!.. — вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее. — Хоть голову с
плеч, только б себя потешить!.. Что в самом деле?.. Живешь тут, живешь, киснешь, что опара в квашне… Удали места нет!.. Разгуляться не над чем!.. Самой счастья ввек не достанется,
на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка, не кровь в тебе ходит, сыворотка!..
«И добрый и за правду стоит!» — блеснуло в голове Дуни, и склонилась она к
плечу Аграфены Петровны и что-то тихонько сказала ей; ясной улыбкой улыбнулась Аграфена Петровна и пристально поглядела
на Петра Степаныча.
— Не горюй! — хлопнув по голому
плечу головщицы, молвила Фленушка. — Только б поступить ему к Петрушке непутному, быть тебе
на то лето за Сенькой замужем… Порукой я… Это пойми… Чего я захочу — тому быть… Знаешь сама.
— Головоньку с
плеч снесли! Без ножа вы, злодеи… меня зарезали!.. Погубители вы мои!.. Срам такой
на дом честной навели!..
На то ль я ростила тебя, паскудная,
на то ль я кормила-поила тебя!.. Взростила я, бедная, змею подколодную, вспоила, вскормила свою погубительницу!
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла
на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. // Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо,
плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее руке; // Облатка розовая сохнет //
На воспаленном языке. // К
плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного
плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги
плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит
на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в
плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Чичиков разрешился тоже междуиметием смеха, но, из уважения к генералу, пустил его
на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться от смеха, хотя
плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет.