Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари
на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших
дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито
на чужа́нина.
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным
дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то «
на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
Была своя красильня посуду красить,
на пять печей; чуть не круглый год
дело делала.
Там короткой речью сказал рядовичам, в чем
дело, да, рассказавши, снял шапку, посмотрел
на все четыре стороны и молвил: «Порадейте, господа купцы, выручите!» Получаса не прошло, семь тысяч в шапку ему накидали.
— Полно грешить-то, Максимыч, — возвысила голос Аксинья Захаровна. — Чтой-то ты? Родных дочерей забижать!.. Клеплешь
на девку!.. Какой ей муж?.. Обе ничегохонько про эти
дела не разумеют.
Знамо
дело, зачем в Комаров люди ездят:
на могилку к честному отцу Ионе от зубной скорби помолиться,
на поклоненье могилке матушки Маргариты.
— Как святят, так и святил.
На Николин
день Коряга в попы поставлен. Великим постом, пожалуй, и к нам приедет… «Исправляться» у Коряги станем, в моленной обедню отслужит, — с легкой усмешкой говорил Патап Максимыч.
Патап Максимыч
дела свои
на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ,
на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить
на пристань тысяч
на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал;
дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Удачно проведя
день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову,
на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
Набрали
дела через силу; хочу я у них хутора два годов
на шесть взять.
Осерчал Сушила, пригрозил хозяину: «Помни, говорит, ты это слово, Патап Максимыч, а я его не забуду, — такое
дело состряпаю, что бархатный салоп
на собольем меху станешь дарить попадье, да уж поздно будет, не возьму».
Девки молодые, сильные, здоровенные:
на жнитве,
на сенокосе, в токарне,
на овине, аль в избе за гребнем, либо за тканьем,
дело у них так и горит: одна за двух работа́ет.
Рано поутру, еще до свету,
на другой
день Алексей собрался в Осиповку.
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева
на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а
на Бога не возроптал; за то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше
дело —
на Бога не ропщите, рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых
делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни
на есть мужика.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли
на службу сторонние, а затем свела речь
на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно,
на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать,
на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и
на боковую. И слава те, Христе, что
день прошел.
Завела было игуменья у Жжениных такое новшество:
на супрядках «пролог» читать, жития святых того
дня.
Поутру
на другой
день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч с хозяйкой о том, как и чем гостей потчевать.
— Не напрасно ли задумал, Максимыч? — сказала Аксинья Захаровна. —
На Михайлов
день столы строили. Разве не станешь
на Троицу?
— Какой же грех, — сказала мать Манефа, — лишь бы было заповеданное. И у нас порой
на мирских людей мясное стряпают, белицам тоже ину пору. Спроси дочерей, садились ли они у меня
на обед без курочки аль без говядины во
дни положеные.
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то
дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене и к матери Манефе, — у самой только и
на уме, как бы замуж, а
на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Не приставай к Настасье, Максимыч, — вступилась Аксинья Захаровна. — И без того девке плохо можется. Погляди-ка
на нее хорошенько, ишь какая стала, совсем извелась в эти
дни. Без малого неделя бродит как очумелая. От еды откинуло, невеселая такая.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым
днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица
на дворе — ни гречневой мучки
на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
— Получай.
Дели поровну:
на пять обителей по пяти целковых. Пускай их едят блины
на Масленице. Подлей чайку-то, Захаровна. А ты, Фленушка, что не пьешь? Пей, сударыня: не хмельное, не вредит.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей
на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом
деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
Провозился он с этим
делом долго; все токари по своим местам разошлись, и токарни были
на запоре.
— Ишь какой недогадливый! — засмеясь, отвечала Фленушка. — Сам кашу заварил, нагнал
на девку сухоту да еще спрашивает: кто?.. Ровно не его
дело… Бесстыжий ты эдакой!..
На осину бы тебя!..
В самый тот же
день, как у Чапуриных брагу заварили, в деревне Ежове, что стоит
на речке Шишинке, в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей
на улице и толковали меж собой про столы чапуринские.
Хозяин, желающий какое-нибудь
дело справить разом в один
день, созывает к себе соседей
на работу и ставит за нее сытный обед с пивом и вином.
И в самом
деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не того он хочет: не раз откупался, ставя
на сходе ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот, что постарше был. — Намедни «хозяин» при мне
на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом
деле не свадьба ль у них затевается.
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом
деле дурь-то
на себя накидывает?.. Как бы мне тятя привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу к нему…
На другой, либо
на третий
день новобрачный, с женой, отправляется к тестю прощенья просить.
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как не смотреть за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое
дело сделала… Скор ты больно
на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это
дело, кроме меня, никто не знал. Не то быть беде
на твоей голове.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца
на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Чтоб отец твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо быть крутой.
Дело на хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать не моги.
— И в самом
деле, — молвила Настя. — Навела ты меня
на разум… Ну как бы я погубила его!
— Не
на счастье, не
на радость уродилась я, — причитала Настя, — счастливых
дней на роду мне не писано. Изною я, горемычная, загинуть мне в горе-тоске.
На другой
день поутру сидел Патап Максимыч в подклете, с полу до потолка заставленном готовою
на продажу посудой.
Народ, что у него работал, не сподручен к такому
делу: иной и верен был, и человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк был в голове, да положиться
на него боязно.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего
дела доточный, про токарное
дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника?
На его бы место тебя.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь
дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее
на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне не снилось, о чем если иной раз и приходило
на ум, так разве как о
деле несбыточном, вдруг как с неба свалилось.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела
на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому что
дело свое он знал
на редкость: в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два его одобрял.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело. Есть ли женишок-от
на примете, а то не поискать ли?
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину не будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю
на раздумье. Смолкла моя девка, только все еще невеселая ходила. А
на другой
день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.