Неточные совпадения
— Ни за что
на свете не подам объявления, ни за что
на свете не наведу суда
на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без того туго приходится. Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по
времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея, что меня обездолил, — суди Бог
на страшном Христовом судилище.
У Чапурина можно и вперед денег взять, не откажет;
на эти деньги токарню по весне справили бы,
на первое
время хоть не больно мудрящую.
— Молви отцу, — говорил он, давая деньги, — коли нужно ему
на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по
времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать начнешь у меня?
Из скитов замуж въявь не выходят — позором было бы это
на обитель, но свадьбы «уходом» и там порой-временем случаются.
— Нашел
время шутки шутить, — продолжала ворчать Аксинья Захаровна. — Точно я молоденькая. Вон дочери выросли. Хоть бы при них-то постыдился
на старости лет бесчинничать.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее
время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица
на дворе — ни гречневой мучки
на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
Времени-то немного остается:
на Сырной неделе оказия будет в Москву, надо беспременно отослать.
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до
времени, да уж, так и быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери
на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых… Будешь в славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы из разных солодов ставить. Вари большие: ведер по́ сороку. Слух, что Чапурин
на Аксинью-полухлебницу работному народу задумал столы рядить, тотчас разнесся по окольным деревням. Все деревенские, особенно бабы, не мало раздумывали, не мало языком работали, стараясь разгадать, каких ради причин Патап Максимыч не в урочное
время хочет народ кормить.
И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу разговор свой с Груней. Во
время рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч кончил, он встал и, смотря плачущими глазами
на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, —
на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне
время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то
время, как они у нас пировали, родной дядя
на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий
на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел
на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не
временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Как не живать! Жил и
на месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем немалое
время у некрасовцев, в Молдавии у наших христиан, в Сибири, у казаков
на Урале… Опять же довольно годов выжил я в Беловодье, там, далеко, в Опоньском государстве.
Алексей проснулся из забытья. Все
время сидел он, опустя глаза в землю и не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото
на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни в чем не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
Суета все: кричишь, бранишься, ссоришься, времени-то и не хватит
на Божие дело…
В это
время Настя взглянула
на входившего Алексея и улыбнулась ему светлой, ясной улыбкой. Не заметил он того — вошел мрачный, сел задумчивый. Видно, крепкая дума сидит в голове.
— Не раненько ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то, кажись бы, не к спеху.
Время впереди, подождем, что Бог пошлет. Есть
на то воля Божья, дело сделается, нет — супротив Бога как пойдешь?
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать,
на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому
времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
— Пятьдесят паев ты себе возьми, вложивши за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. — Не теперь, а после, по
времени, ежели дело
на лад пойдет. Не сможешь один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича, что ли, аль Михайлу Васильича. Это уж твое дело. Все барыши тоже
на сто паев — сколько кому достанется.
Когда волки были уже настолько близко, что до любого из них палкой можно было добросить, он расставил спутников своих по местам и велел, по его приказу, разом бросать в волков изо всей силы горящие лапы [Горящие ветви хвойного леса; во
время лесных пожаров они переносятся ветром
на огромные расстояния.].
И зачарует он человека и станет звать его отдохнуть
на малое
время в пустынной келье…
Много ль тут
времени на работу-то останется, много ль наработаешь?..
— Пошто не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело,
на Масленице все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко
на сани-то: проедут
на Ялокшу аль нет, да слезь, родной, ко мне не
на долгое
время…
Зачала артель галанить пуще прежнего. Спорам, крикам, бестолочи ни конца, ни середки… Видя, что толку не добиться, Патап Максимыч хотел уже бросить дело и ехать
на авось, но Захар, что-то считавший все
время по пальцам, спросил его...
— Проворь, ребята, проворь лошадей! — закричал он
на всю зимницу. — И то гляди-ка, сколько
времени проваландались. Чтоб у меня все живой рукой!.. Ну!..
В казачьи
времена атаманы да есаулы в нашу родну реченьку зимовать заходили, тут они и дуван дуванили, нажитое
на Волге добро, значит, делили… теперь и званья нашей реки не стало: завалило ее, голубушку, каршами, занесло замоинами [Замоина — лежащее в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча, — то же самое, но поверх песка.], пошли по ней мели да перекаты…
— А со мной все
время лесник калякал, — продолжал Патап Максимыч. — И песни пел и сказки сказывал; затейный парень, молодец
на все руки.
— С удельной и того хуже. Удел земель не продает. Да что об этом толковать прежде
времени? Коли дело пойдет, как уговорились, в Питере отхлопочем за тебя прииски, а коли ты, Патап Максимыч,
на попятный, так после пеняй
на себя…
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось. До того дошло, что он, харкнув
на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтоб ехать назад, но в это
время забрякали ключами и продрогших путников впустили в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов с фонарями.
Время не такое — приехали
на хрен да
на редьку…
Так и коротали дни свои небесные ангелы, земные же человеки, проводя
время то
на молитве, то
на работе, то за утешением.
В то
время из чужих краев приезжал
на завод его владелец.
«Такие дела, говорит, выпали, что надо беспременно
на Низ съехать
на долгое
время, а у меня, говорит,
на двадцать тысяч сереньких водится — не возьмете ли?» Максим Алексеич радехонек, да десять тысяч настоящими взамен и отсчитал…
— Ослепила корысть, — думчиво молвил Чапурин. — Ослепила она всех от большого до малого, от первого до последнего. Зависть
на чужое добро свет кольцом обвила… Последни
времена!
Во
время «Соловецкого сиденья», когда царский воевода Мещеринов обложил возмутившихся старообрядцев в монастыре Зосимы и Савватия и не выпускал оттуда никого, древний старец инок-схимник Арсений дни и ночи проводил
на молитве перед иконой Казанской Богородицы.
В ее часовне
на венце иконы Спаса нерукотворенного до последнего
времени висела александровская лента с орденским крестом: ее носил Лопухин, дядя основательницы обители…
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а
на полях и по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита. То осколки Скандинавских гор,
на плававших льдинах занесенные сюда в давние
времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри, побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
На Каменном Вражке в последнее
время было до двенадцати общин «обителей», стоявших отдельно.
Долгое
время, около ста лет, Комаровский скит
на Каменном Вражке был незнаменитым скитом. В год московской чумы и зачала старообрядских кладбищ в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского. В том году пришли
на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
До последнего
времени существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о том, будто старец Игнатий Потемкин, представленный своим родичем императрице Екатерине, получил какие-то письма императрицыной руки,
на основании которых нельзя будто бы было никогда уничтожить заведенной им обители.
Во
время о́но нередко приходили оттуда
на Каменный Вражек возы с сибирскими осетрами и с коровьим маслом.
В своей-то обители толковали, что она чересчур скупа, что у ней в подземелье деньги зарыты и ходит она туда перед праздниками казну считать, а за стенами обители говорили, что мать Назарета просто-напросто запоем пьет и, как
на нее придет
время, с бочонком отправляется в подземелье и сидит там, покаместь не усидит его.
Неподалеку от игуменьиной стаи стояла обширная, почерневшая от
времени изба,
на высоком подклете, но без светлиц и повалуш.
Перед образами стоял складной кожаный налой, за ним во
время трапезы читали положенное уставом
на тот день поучение или житие святого, память которого в тот день праздновалась.
— Ну как вы, матушка,
время проводили? Все ль подобру-поздорову? — сладеньким, заискивающим голосом спрашивала казначея мать Таифа едва отогревшуюся
на горячей лежанке игуменью.
— Злочинницы! — резко сказала Манефа, ходя взад и вперед по келье. — Бога не боятся, людей не стыдятся!..
На короткое
время обители нельзя покинуть!.. Чем бы молодых учить, а они, гляди-ко!.. Как смирились?
— Третьего дня окружной
на короткое
время приезжал, — отвечала София.
— Ну, разрюмилась, что радуница, — подхватила Фленушка. — Нечего хныкать, радость во
времени живет, и
на нашу долю когда-нибудь счастливый денек выпадет… Из Саратова нет ли вестей? — спросила Фленушка, лукаво улыбаясь. — Семенушка не пишет ли?
Все разом крестились и кланялись в положенное уставом
время, все враз бросали перед поклонами
на пол подручники, все враз поднимали их, все враз перебирали лестовки.