Неточные совпадения
— Когда это будет, про то еще сорока на воде хвостом
писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год еще продумает да по всем городам
письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
Три белицы принесли бумаги и стали
писать «памятки» на раздачу сиротам. Манефа вынула из кармана три
письма и, подав казначее, сказала...
—
Пишите, девицы, — сказала Манефа, — в ряд после Патапа Максимыча семейства: «за здравие Никиты, Евдокии, Анисии с чадами», а на затыле
пишите: «за упокой Герасима новопреставленного». Другое
письмо читай, мать Таифа.
—
Пишите, девицы: «за здравие Сергия и Домны», — проговорила обычным невозмутимым голосом Манефа. — Третье
письмо читай, мать Таифа.
Письмо из Москвы пришло,
писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными словами о покорности родительской воле: за кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала по саду, громче и веселей запела песни свои.
Наследники, очень довольные ее непритязательностью, хотя и называвшие ее за то дурой, кредиторы, которым с другого без споров и скидок вряд ли можно было получить свои деньги,
писали к ней ласковые
письма, она не отвечала.
Марья Гавриловна согласилась на упрашивание Фленушки и на другой же день обещалась
написать к Патапу Максимычу. К тому ж она получила от него два
письма, но не успела еще ответить на них в хлопотах за больной Манефой.
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей к отцу Михаилу, а к вечеру того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу
письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему то
письмо. Богатая вдова
пишет так почтительно, с «покорнейшими» и «нижайшими» просьбами — любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну кликнул.
— Так вы и в Белой Кринице побывали!.. Вот как!.. — молвила Манефа, прочитав
письма. — Петр Спиридоныч
пишет, что вы многое мне на словах перескажете… Рада вас слушать, Василий Борисыч… Побеседуем, а теперь покаместь перед чайком-то… настоечки рюмочку, не то мадерки не прикажете ли?.. Покорно прошу…
— По
письму Петра Спиридоныча, что про вас
пишет, да опять же наслышана будучи про вас от батюшки Ивана Матвеича [Беглый поп, по фамилии Ястребов, живший на Рогожском кладбище и пользовавшийся уважением старообрядцев.] да от матушки Пульхерии, не обинуясь всю правду буду говорить тебе, Василий Борисыч…
Таня появилась в дверях и сказала, что
письма не будет, а когда он назад через скит поедет, завернул бы к Марье Гавриловне… К тому времени она и ответ
напишет и посылочку изготовит.
— Одеваться скорей… Скажи, обождал бы маленько… Ах, нет… Скажи,
письма́, мол, не успела
написать… Да ведь я сказала, чтоб он после обеда пришел.
«Ответ надо
писать», — подумала она и, взявши
письмо, стала читать… Не понимает ничего.
«По скорости не могу
письма написать, никак не могу, — думает Марья Гавриловна. — Как же быть-то, как же быть-то мне?.. Повидать бы его хоть минуточку… Скажу Тане… Нет, не могу».
Дня через три после похорон завела Марья Гавриловна разговор с Патапом Максимычем. Напомнила ему про последнее его
письмо, где
писал он, что сбирается о чем-то просить ее.
Минуты через две Фленушка сидела уж за
письмами. Ходя по келье, Манефа сказывала ей, что
писать.
— Нужда придет —
письмо пиши: помогу, — говорил Патап Максимыч, глядя в окно. — А сам глаз не смей показывать… Есть ли место на примете?
— А если, говорил Патап Максимыч, свое дело вздумаешь зачинать, — продолжал Алексей, — от себя, значит, торговлю заведешь,
письмо ко мне, говорит,
пиши, на почин ссужу деньгами, сколько ни потребуется.
— На твой счет? — с доброй улыбкой отозвался Колышкин. — На твой счет, Алексей Трифоныч, крестный такой ответ
написал, что не всякий отец про сына родного такой
напишет. Да вот
письмо. Читай сам, а я сейчас ворочусь, надо приказанье в конторе отдать.
— Про раздачу
пишет Тимофей Гордеич, восемьсот рублев высылает, — молвила она, дочитавши
письмо.
— На-ка, Фленушка, садись да читай, голубка, — сказала Манефа, подавая ей
письмо. — От Таифушки из Питера. Да
пишет, ровно бисером нижет, мне не по глазам.
— Осмушников Семен Иваныч и́з городу прислал, — продолжала Манефа. — Романушка к празднику за вином туда ездил, так с ним Семен-от Иваныч нарочно ко мне прислал…
Письмо страховое… Таифушка особо
писала Семену Иванычу, чтоб то
письмо сколь возможно скорее с верным человеком до меня дослать. Полагаю, что
письмо не пустяшное… Таифушка зря ничего не делает… Читай-ка…
— Вечор от Таифушки
письмо получила я, — сказала Манефа. —
Пишет, что в Москве и Гусевы, и Мартыновы, и другие значительные наши христиане с радостию готовы принять на опасное время сие многоценное сокровище. И мой бы совет тебе, матушка Августа, отвезти Владычицу поскорее в Москву…
— Пока гостьи ходят по обителям, напиши-ка нужные
письма. Садись. К матушке Таифе
пиши наперед.
Покуда Фленушка
писала обычное начало
письма, Манефа стояла у окна и глядела вдаль. Глубокая дума лежала на угрюмом и грустном челе величавой игуменьи.
Неточные совпадения
А он не едет; он заране //
Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он
пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в
письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам
письмо его точь-в-точь.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения
письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому
пишу, // Что уж давно я не грешу.
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо, бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна
пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном
письме // Любовь невинной девы дышит. //
Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая честь, // Я должен буду, без сомненья, //
Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак,
писала по-французски… // Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь // Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе не привык.
Он объявил, что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников
писал тем самым
письмом, о котором говорят: «
Писала сорока лапой, а не человек».