Неточные совпадения
Долго Лохматый умом-разумом по
миру раскидывал, долго гадал, кто бы таков был лиходей, что его обездолил.
Стоит мать Манефа в моленной перед иконами, плачет горькими, жгучими слезами. Хочет читать, ничего не видит, хочет молиться, молитва на
ум нейдет…
Мир суетный, греховный
мир опять заговорил свое в душевные уши Манефы…
— И в
миру смирение хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением
мир стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение есть Богу угождение,
уму просвещение, душе спасение, дому благословение, людям утешение…»
Но нейдет молитва на
ум, расшатанный воспоминаньями о суетном
мире…
— Не слыхать!.. Что ж так?.. Ну да эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, — заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся. Таких невест в
миру нарасхват берут.
Вспало на
ум поромовским: рекрутов по теперешним временам требуют часто — вспоим, вскормим целым
миром найденыша; как вырастет он, да загудит над землей царский колокол [То есть объявлен будет рекрутский набор.], тотчас сдадим его в рекруты.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И
ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный
ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Спит
ум, может быть обретший бы внезапный родник великих средств; а там имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться по
миру с душою, от крайности готовою на низости, которых бы сам ужаснулся прежде.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь
мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян, в своем
уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
Зато в доме, кроме князя и княгини, был целый, такой веселый и живой
мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими смотрел вдруг в три или четыре разные сферы, бойким
умом жадно и бессознательно наблюдал типы этой разнородной толпы, как пестрые явления маскарада.