Неточные совпадения
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо
жил, смирно, с соседями в любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто не видал, каждому
человеку он по силе своей рад был сделать добро. Пуще всего не любил мирских пересудов. Терпеть не мог, как иной раз дочери, набравшись вестей на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
Без горя, без напасти
человеку века не
прожить.
А
живите в
людях умненько, не балуйте, работайте путем.
Не Царством Небесным было ей
жить и при матери; бивала ее и шибко бивала покойница, особенно как под пьяную руку девочка ей подвернется, да все не как чужие
люди.
«Ко мне поди», да «у меня
поживи — мы ведь тебе, Дарьюшка,
люди свои, родня кровная».
Родители были честные
люди, хоть не тысячники, а
прожили век свой в хорошем достатке.
И благословение Божие почило на добром
человеке и на всем доме его: в семь лет, что
прожила Груня под покровом его, седмерицею достаток его увеличился, из зажиточного крестьянина стал он первым богачом по всему Заволжью.
На том озере большие острова есть, и на тех островах
живут русские
люди старой веры.
У него, что у отца, то же на уме было: похвалиться перед будущим тестем: вот, дескать, с какими
людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи в захолустье, понятия не имеете, как хорошие
люди в столицах
живут.
Тетенька своего достигла — птичка в сетях. Хорошо, привольно, почетно было после того
жить Платониде. После матери игуменьи первым
человеком в обители стала.
Известно:
живут в лесах,
людей, которы бы до всего доходили, не видывали…
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете
живет, книги тоже читает, с хорошими
людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть,
человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
— В лесах, — подтвердил Артемий. — Никогда Господь солнечную молонью близко от жи́ла не пустит…
Людей ему жалко, чтоб не загубить.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. —
Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается, что хороший
человек завсегда хорош, в какую бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого
человека возлюбить.
— Нельзя в лесах иначе
жить, — отвечал Стуколов. — С большой опаской здесь надо
жить… потому глушь; верст на десять кругом никакого жилья нет. А недобрых
людей немало — как раз пограбят… Старцы же здешние — народ пуганый.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой, сказал отцу Михаилу паломник. —
Люди говорят —
человек ты умный, на свете
живешь довольно, а того не разумеешь, что на твоем товаре торговаться тебе не приходится. Ну, не возьму я твоих картинок, кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
Проезжая в Сибирь, целый месяц Сергей Андреич
прожил на родном Урале… Про отца с матерью все разведывал: куда делись, что с ними сталось… Но ровно вихрем снесло с
людей память про Колышкиных.
Кто изведал в ней все «сокровенные места», где
живут и долго еще будут
жить «
люди под скрытием», кинувшие постылую родину «сходцы», доживающие век свой в незнаемых миру дебрях, вдали от
людей, от больших городов и селений?..
Сергей Андреич
живет не по-прежнему, он был уж
человек с достатком и вошел в паи по золотым приискам…
К торговому делу был он охоч, да не больно горазд. Приехал на Волгу добра наживать, пришлось залежные деньги
проживать. Не пошли ему Господь доброго
человека, ухнули б у Сергея Андреича и родительское наследство, и трудом да удачей нажитые деньги, и приданое, женой принесенное. Все бы в одну яму.
«
Жили в лесу, молились пенью, венчались вкруг ели, а черти им пели» — так говаривали московские
люди про лесных обитателей Заволжского края…
Люди там как в раю
жили — никому не гребтелось, как концы с концами по хозяйству свести, откуда добыть деньгу — Богу на свечку, себе на рукавицы, на соль, на деготь, на ков, на привар да на штоф зелена вина, как гребтится мужику рядовому.
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары ни с кем не заводите, всякому
человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный час, оттого что любовь все грехи покрывает.
Пять сот рублев на серебро кладу на вечное поминовение пришлем с Ростовской ярмарки, а теперь посылаем двести пятьдесят рублев ассигнациями вручную раздачу по обители и по сиротам и по всем старым и убогим, которые Бога боящеся
живут постоянно: на
человека на каждого по скольку придется, и вы по ним по рукам раздайте.
Нет, Антип, покаместь на свете
живу, копейки ни у кого не возьму, да и тебе нет моего благословенья ни в долги входить, ни
людям давать…
Так думал и поступал Гаврила Маркелыч, оттого и
жил в своей среде особняком. Не то чтобы
люди его бегали аль б он от
людей сторонился, но дружество ни с кем у него не клеилось.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого
человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше
жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной
жить не приходится. Сказала Манефа...
Так расхваливала Манефа жизнь монастырскую, что Марье Гавриловне понравилось ее приглашенье.
Жить в уединении, в тихом приюте, средь добрых
людей, возле матушки Манефы, бывшей во дни невзгод единственною ее утешительницей, — чего еще лучше?..
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели, говорю, не
жил — в приказчики. Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно
человека узнать, когда у него губы еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный
человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
— Да как вам сказать, сударыня? — ответила Манефа. — Вы ее хорошо знаете, девка всегда была скрытная, а в голове дум было много. Каких, никому, бывало, не выскажет… Теперь пуще прежнего — теперь не сговоришь с ней…
Живши в обители, все-таки под смиреньем была, а как отец с матерью потачку дали, власти над собой знать не хочет… Вся в родимого батюшку — гордостная, нравная, своебычная — все бы ей над каким ни на есть
человеком покуражиться…
— Правда твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в одном доме
жить не годится… Да и не только
жить, видаться-то почасту и то опасливое дело, потому
человек не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром
люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
— И греха в том нет никакого, — ответила Фленушка. — Падение — не грех, хоть матушку Таифу спроси. Сколько книг я ни читала, столько от матерей ни слыхала — падение, а не грех… И святые падали, да угодили же Богу. Без того никакому
человеку не
прожить.
— Молчи, говорят тебе, — топнув ногой, не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты
человек!.. Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только вот что скажу я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице не
жить… Да и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете
живешь, много видал, еще больше того от
людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.
— Мало ль промеж
людей ходит слухов! Сто лет
живи, всех не переслушаешь, — сказал Пантелей.
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем…
Человек, от кого ни послышишь, рассудливый,
живет по правде… Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
— Да лекарь-от из немцев аль бусурманин какой… У
людей Великий пост, а он скоромятину, ровно собака, жрет… В обители-то!.. Матери бунт подняли, сквернит, знаешь, им. Печки не давали скоромное-то стряпать. Да тут у нас купчиха
живет, Марья Гавриловна, так у ней стряпали… Было, было всякого греха!.. Не сразу отмолят…
Ну да ведь
человек не старый, кровь в
жилах не ледяная…
— Не слепота, Василий Борисыч, сóблазн от австрийского священства больше отводит
людей, — сказала Манефа. — Вам, московским, хорошо: вы на свету
живете. Не грех бы иной раз и об нас подумать. А вы только совесть маломощных соблазнами мутите.
— Нет, матушка… Как возможно… Избави Бог, — сказал Василий Борисыч. — Софрон только при своем месте, в Симбирске, будет действовать — там у него приятели
живут: Вандышевы, Мингалевы, Константиновы — пускай его с ними, как знает, так и валандается. А в наместниках иной будет —
человек достойный, — а на место Софрона в российские пределы тоже достойный епископ поставлен — Антоний.
— Аксинья Захаровна с неделю места пробудет здесь, она бы и отвезла письмо, — продолжала Манефа. — А тебе, коли наспех послан, чего по-пустому здесь
проживать? Гостя не гоню, а молодому
человеку старушечий совет даю: коли послан по хозяйскому делу, на пути не засиживайся, бывает, что дело, часом опозданное, годом не наверстаешь… Поезжай-ка с Богом, а Марье Гавриловне я скажу, что протурила тебя.
Хочется
жить, да не так, как живется, — хочется
жить жизнию полной,
людям полезной…
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг… Кажется, кому бы и
жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало
живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве
жила, чего душа ни захочет, все перед ней готово… Да, видно,
человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
— Такого старца видно с первого разу, — решил Патап Максимыч. — Душа
человек — одно слово… И хозяин домовитый и жизни хорошей
человек!.. Нет, Сергей Андреич, я ведь тоже не первый год на свете
живу —
людей различать могу.
— Мое дело другое, сударыня. Ради христианского покоя это делаю, ради безмятежного жития. Поневоле так поступаю… А вы
человек вольный, творите волю свою, якоже хощете… А я было так думала, что нам вместе
жить, вместе и помереть… Больно уж привыкла я к вам.
Не доходя конного двора, Дементий остановился. Постоял, постоял и, повернув в сторону, спешными шагами пошел к крайней кельенке сиротского ряда… А
жила в той кельенке молодая бабенка, тетка Семениха… А была та Семениха ни девка, ни вдова, ни мужняя жена — мирской
человек, — солдатка.
—
Люди мы, Василий Борисыч, простые,
живем не ради славы, а того только испытуем, како бы вечное спасение восхитити.
Не бывал он еще нигде, кроме своего Поромова да окольных деревушек, не видал, как
люди в довольстве да в богатстве
живут, как достатками великими красят жизнь свою привольную…
Попал в дом тысячника, увидел, как
люди в чести да в холе
живут, узнал, как богачи деньгами ворочают…
С раннего детства наслушался он от отца с матерью и от степенных мужиков своей деревни, что все эти трактиры и харчевни заведены молодым
людям на пагубу, что там с утра до ночи идет безобразное пьянство и буйный разгул, что там всякого, кто ни войдет туда, тотчас обокрадут и обопьют, а иной раз и отколотят ни за́ что ни прó что, а так, здорово
живешь.