Неточные совпадения
— Значит, и мясное надо и рыбное. Стряпка одна не управится? Пошли в Ключову за Никитишной, знатно стряпает, что твой московский трактир. Подруги,
чай, тоже приедут из Комарова
к девкам-то?
— Засыпь, пожалуй, — сказал Патап Максимыч. — А
к именинам надо будет в городе цветочного взять, рублев этак от шести. Важный
чай!
— Куда,
чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач
к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то,
чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А
к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
Пришла беда, откуда она и не
чаяла: толкнул бес свекра в ребро, навел на него искушение; зачал старый молодую сноху на любовь склонять, отходу ей не дает, ровно пришил его кто
к сарафану Никитишны.
— Ну, так мадерцы испей; перед
чаем нельзя не выпить, беспременно надо живот закрепить, — приставал Патап Максимыч, таща
к столу Груню.
— Не в кабаке,
чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь
к Ивану Григорьичу.
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже
чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь
к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут… Не допускай ты его
к тому столу, не то ведь разом насвищется.
Не успели Скорняковы по первой чашке
чая выпить, как новые гости приехали: купец из города, Самсон Михайлыч Дюков, да пожилой человек в черном кафтане с мелкими пуговками и узеньким стоячим воротником, — кафтан, какой обыкновенно носят рогожские, отправляясь
к службе в часовню.
— Яким Прохорыч! — подходя
к нему, сказала Аксинья Захаровна. — Сколько лет, сколько зим! И я не
чаяла свидеть тебя на сем свете. Ах, сватушка, сватушка! Чать, не забыл: сродни маленько бывали.
Большею частью старцы Божьи изводили свои денежки на «утешение», то есть на
чай да на хмельное и разные
к нему закуски.
— Ей-Богу, право, — продолжала головщица. — Да что? Одно пустое это дело, Фленушка. Ведь без малого целый год глаз не кажет окаянный… Ему что?
Чай, и думать забыл… А тут убивайся, сохни… Не хочу, ну его
к ляду!.. Эх, беднота, беднота!.. — прибавила она, горько вздохнув. — Распроклятая жизнь!
— Милости просим, удостойте, — отвечала Марья Гавриловна. — Будем ждать. Фленушка, — прибавила она, обращаясь
к ней, — пойдем ко мне… Марьюшка! Ко мне на чашку
чаю.
— Матушка Манефа теперь започивала, — ответила Таифа. — Скорбна у нас матушка-то — жизни не
чаяли… Разве в сумерки
к ней побываете… А мать Назарета в перелесок пошла с девицами. До солнечного заката ей не воротиться.
Как истый москвич, не прочь бы он от чашки
чаю, пожалуй, и от трапéзы не отказался бы, но уж очень загорелось у него поскорей идти
к Назарете.
Напившись у матери Назареты
чаю, Василий Борисыч в сумерки отправился
к Манефе.
После кутьи в горницах родные и почетные гости
чай пили, а на улицах всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома… Устинья завела «поминальный плач», обращаясь от лица матери
к покойнице с зовом ее на погребальную тризну...
С другого бока сидят за
чаем старик с двумя помоложе, разговор идет у них об óтправке
к Калужской пристани только что купленной им на пермских ладьях соли.
—
Чаю вели подать, — приказал ему Колышкин и, обращаясь
к Кнопу, сказал...
Рад Алексей и ласковой встрече и доброму привету. Присел
к столу, принялся за
чай с двуносыми сайками, печенными на соломе.
И, быстро обратясь
к уставщице: — Вот что, мать Аркадия, — сказала она, — после
чаю надобно два канона исправить.
— Эй! Василий Борисыч! — окликнул его. — Что, накалякался там с матерями?.. Поди,
чай, во рту пересмякло… Шагай
к нам, мы тебе горло-то смочим…
— Господи, Господи!.. Вот не ждала-то я, не
чаяла, — встав с места, всплеснула руками Манефа и обратила слезящий взор свой
к иконам.
— Так ин в самом деле молвлю я Василью Борисычу, — сказала Манефа. — Да что это он нейдет чай-то пить… Евдокеюшка, сбегай, голубка,
к Бояркиным, позови Таисею: матушка, мол, Манефа
чай пить зовет. Скорей приходила бы.
Как ни бился Петр Степаныч, копейки не мог выторговать. Уперся поп Сушило на сотне рублей, и ничем его нельзя было сдвинуть. Заплатил Самоквасов, напился у попа
чаю, закусил маленько и тихой рысцой покатил
к Каменному Вражку.
— Повидаться мне с ней надо б, с Марьей-то Гавриловной, — подумав, сказал Патап Максимыч. — Дельце есть до нее… За тем больше и в Комаров
к сестре ездил,
чаял ее там увидеть.
Меня поражало уже то, что я не мог в нем открыть страсти ни к еде, ни к вину, ни к охоте, ни к курским соловьям, ни к голубям, страдающим падучей болезнью, ни к русской литературе, ни к иноходцам, ни к венгеркам, ни к карточной и биллиардной игре, ни к танцевальным вечерам, ни к поездкам в губернские и столичные города, ни к бумажным фабрикам и свеклосахарным заводам, ни к раскрашенным беседкам, ни
к чаю, ни к доведенным до разврата пристяжным, ни даже к толстым кучерам, подпоясанным под самыми мышками, к тем великолепным кучерам, у которых, бог знает почему, от каждого движения шеи глаза косятся и лезут вон…
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа
к самовару, // А Дуня разливает
чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но
чай несут: девицы чинно // Едва за блюдечки взялись, // Вдруг из-за двери в зале длинной // Фагот и флейта раздались. // Обрадован музыки громом, // Оставя чашку
чаю с ромом, // Парис окружных городков, // Подходит
к Ольге Петушков, //
К Татьяне Ленский; Харликову, // Невесту переспелых лет, // Берет тамбовский мой поэт, // Умчал Буянов Пустякову, // И в залу высыпали все, // И бал блестит во всей красе.
Накушавшись
чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее
к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз.
— Хорош у тебя ящик, отец мой, — сказала она, подсевши
к нему. —
Чай, в Москве купил его?
И, показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь
к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа,
чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».